Хэллоуинская девушка - Джефф О’Брайен
Большинство детей не могут не пялиться на то, чего не понимают. Брент поймал мой взгляд и зарычал на меня. Тем самым рычанием, которое на языке дебилов означает "отвали, пацан".
В последующие недели и месяцы синяки и фингалы стали частым явлением. Брент, похоже, переехал к соседке - его машина всегда стояла у дома, и его мерзкое присутствие постоянно отравляло район.
Мои родители и другие соседи часто перешептывались о том, что там происходит, и мужчины всегда спорили: то ли пойти туда и проучить этого типа, то ли не совать нос в чужие дела. Как я уже говорил, ярость по отношению к Бренту заставляла меня чувствовать себя неуязвимым, и мой молчаливый голос всегда был на стороне того, чтобы вмешаться и сломать ему челюсть.
Чем больше времени проходило, тем более замкнутой казалась Кэсси при каждой встрече. Если Брент был рядом, она выглядела так, будто знала: лучше не говорить лишнего. Если Брента не было, она выглядела как перепуганная, покорная рабыня, которая занята делом даже вдали от глаз хозяина.
Через несколько месяцев после того, как я впервые увидел фингал, я проснулся от истерических криков и плача. Отчаянные мольбы "пожалуйста, не убивай меня" ворвались мне в уши и грубо вырвали из сна. Крики Кэсси о помощи перекрывали шум с верхних этажей, который для меня уже стал неотличим от звука льющейся воды.
Мне было десять, и я не придумал ничего лучше, кроме как позвонить в полицию. Я выскочил из кровати и помчался вниз, на кухню - единственную комнату в доме, где был телефон (сейчас это звучит смешно, знаю. Но в 1990-м это было обычным делом). Не успел я сбежать по лестнице до конца, как меня основательно напугал крик матери, вызвавший полную сумятицу в моем еще не до конца проснувшемся сознании.
Мать висела на телефоне, но орала вперемешку то на оператора 9-1-1, то на отца.
- Ронни, вернись! Не лезь в это! Ронни, останься здесь, ради Христа! - кричала она в панике.
Я в ужасе выбежал на крыльцо - растерянный и перепуганный до смерти. Но через мгновение сознание полностью вернулось, и с восстановившимся рассудком до меня дошло: отец всего лишь пытается спасти бедную девушку с помощью нескольких других мужчин из соседних домов.
Рональд Салливан, мой отец, редко бывал для меня героем. Особенно когда напивался и злился, что обычно заканчивалось хорошей, старой доброй поркой. Иногда ремнем. Иногда просто руками.
Тогда я ненавидел его меньше, чем сейчас. Наверное, когда ты ребенок и не знаешь ничего, кроме того, что есть у тебя дома, тебе кажется, что, может, все через это проходят. Может, всех детей в школе тоже бьют отцы. Может, это просто то, что называется взрослением.
Порки мне, разумеется, не нравились. Я просто еще не знал, как к ним относиться. Однако я точно знал, что отца своего ни во что не ставил.
Поднимающий руку на детей, типичный сухарь, пьяница, неверный муж и никчемный отец - все в одном флаконе. Он проводил больше ночей со своими приятелями- строителями, чем дома с семьей. И в десяти случаях из десяти возвращался домой пьяный, шатаясь, и разя женскими духами.
Той ночью отец был для меня героем - в один из немногих раз. Как я уже сказал, я еще не разобрался в его побоях настолько, чтобы презирать его.
Я понял, что внезапно начал смотреть на него снизу вверх, как только увидел, как он шагает - или бежит, не помню точно - к квартире Кэсси с бейсбольной битой в руке.
Тони Нуззо и Эл Фицпатрик, оба наши соседи, тоже выскочили из своих домов, чтобы разнять драку. Даже медведь размером с рестлера с третьего этажа оторвался от пьянки и домашних скандалов, чтобы броситься на защиту Кэсси. Как ни странно, наркоторговец со второго этажа, очень удобно ничего не услышал, чтобы не привлекать к себе внимания. Странновато, учитывая, что он был прямо над всей сценой. Гад.
Я помню так же ясно, как если бы это было вчера, как отец вышиб входную дверь квартиры Кэсси и вслепую ворвался внутрь. Впервые в жизни я осознал, что отец смертен, и паника захватила мой разум.
Конечно, я его не любил. Но он был моим отцом и, что важнее, владельцем крыши над головой. Когда я услышал завывание сирен и увидел синие и красные всполохи, заметавшиеся по улице, когда две полицейские машины заложили вираж на углу, я был счастлив, как никогда.
Мать наконец успокоилась, перестала кричать в трубку и присоединилась ко мне на крыльце.
Вскоре после того, как полиция ворвалась в квартиру Кэсси, отца выволокли из дома в наручниках - вместе с Тони, Элом и здоровяком с третьего этажа. Я не мог не улыбнуться, когда через мгновение офицер подошел к нам с матерью и сообщил, что мужчин не арестовывают, а просто сдерживают, поскольку они наносят Бренту довольно серьезную взбучку. (Это было до эпохи айфонов и прочей видеотехники, фиксирующей каждое мгновение жизни любого человека, - тогда такое могло случиться и тут же забыться.) Никаких обвинений против них выдвигать не будут, а отца впустят обратно в ,дом, как только Брента увезут.
Когда я увидел, как полицейские конвоируют огромного зверя по имени Брент вниз по ступенькам крыльца Кэсси и швыряют его на заднее сиденье патрульной машины, меня захлестнула волна покоя. Я был молод и наивен, конечно, и полагал, что в системе правосудия есть хоть какой-то смысл и что мы больше никогда не увидим Брента, избивающего женщин.
С отца и двух его друзей сняли наручники, и полицейские их поблагодарили. Пьяный гризли с третьего этажа просто вернулся в свою берлогу. Полагаю, он даже ни разу не ударил. Но его тоже поблагодарили за старание.
Да, это были другие времена. Случись такое в это десятилетие, их, наверное, арестовали бы, привезли на допрос и оставили под залогом. Команда адвокатов могла бы прибежать следом, снять спасение на видео, назвать это ненужным нападением, и Брент, скорее всего, еще и денег бы с этого поимел.
Но тогда отца и его товарищей через неделю наградили почетными значками шерифа. Даже пьяного гризли с третьего этажа.
Кэсси вышла из квартиры, чтобы их поблагодарить, - выглядела она все еще напуганной, точно так же, как звучали ее крики до спасения. Но отец первым заверил