Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим
Рита почувствовала, как внутри всё холодеет. Она не была врачом, но немного знала из своего обрывочного обучения в юности.
«Пневмония... тяжёлая... возможно уже двусторонняя...»
Она крепко зажмурилась всего на одно короткое мгновение. Паниковать было нельзя. Она слишком хорошо знала цену каждой потерянной минуте.
— Акулина! — уже не повышая голоса, но так, что в комнате мгновенно наступила тишина. — Растопи ещё сильнее печь, но открой верхнюю створку окна. Здесь нужен свежий воздух. Всё постельное бельё заменить. Немедленно.
Она уже открывала свой лекарский сундук, пальцы двигались сами и не обращала внимания на творящееся вокруг неё. Все должны были слушаться её, выполнять её слова беспрекословно.
Высушенные листья мать-и-мачехи, медуница, корень алтея, исландский мох, чабрец, липовый цвет. Она быстро перебирала полотняные мешочки, откладывая одни и сразу убирая другие обратно.
«Сначала облегчить дыхание... потом заставить отходить мокроту... жар... обязательно жар...»
— Большую ступку! — коротко бросила она. — И чистый мёд. Если остался прошлогодний, то несите именно его.
Она уже крошила сухой алтей, добавляя к нему медуницу и совсем немного чабреца, тщательно отсчитывая пропорции почти на глаз. Слишком крепкий отвар сейчас мог вызвать новый приступ кашля, слишком слабый не даст ничего. Одновременно она велела поставить на жаровню широкую медную миску с кипящей водой, чтобы наполнить комнату тёплым влажным паром, способным хоть немного облегчить измученные лёгкие ребёнка.
Только теперь она впервые подняла голову. Иван всё это время не произнёс ни единого слова. Он молча подошёл к двери, медленно опустил тяжёлый железный засов и проверил его рукой. Затем так же спокойно повернул ключ в замке, будто окончательно отрезая эту комнату от всего остального дворца.
Иван никого не впускал. Стоило кому-нибудь снаружи ударить в дверь или потребовать открыть именем князя Александра Григорьевича, как он лишь крепче сжимал эфес шпаги и, не сходя с места, заслонял собой засов. Он не спорил, не оправдывался, не пытался ничего объяснить. Лишь однажды, когда особенно настойчивый голос пригрозил немедленно взломать двери, Иван медленно вытащил клинок из ножен, и холодный звон стали неожиданно заставил галерею притихнуть.
После этого впускали только Акулину. Та то и дело выскальзывала за дверь и почти сразу возвращалась обратно: то с новым котлом кипятка, то с тяжёлыми полотенцами, то с охапкой чистого полотна, то с очередным кувшином холодной воды. Каждый раз Иван сам открывал ей ровно настолько, чтобы она могла проскользнуть внутрь, и тут же вновь запирал засов. На попытки людей из галереи проникнуть вновь доставал из ножен шпагу и смотрел таким взглядом, что перечить ему не отел никто из них.
Рита всего этого почти не замечала. Мир вокруг неё сузился до маленького тела, лежавшего на её собственной постели. Марфа уже почти не реагировала на происходящее. Девочка дышала часто, поверхностно, с тяжёлым сиплым посвистом, а каждая попытка вдохнуть заканчивалась новым мучительным приступом кашля, который будто разрывал её крохотную грудную клетку изнутри. Губы посинели ещё сильнее, тонкие пальчики оставались ледяными, несмотря на лихорадочный жар, охвативший всё тело.
Рита дрожащими руками снова приложила ладонь ко лбу ребёнка и едва не застонала.
«Господи... сатурация бы сейчас... обычный пульсоксиметр... кислородную маску... антибиотик широкого спектра...»
Перед глазами одна за другой вспыхивали картинки совсем другой медицины, оставшейся за три столетия отсюда: яркий свет приёмного покоя, реанимационная каталка, аппараты, капельницы, люди в масках, готовые бороться за жизнь ребёнка десятками способов одновременно.
А потом она вновь открывала глаза и видела низкий потолок дворцовой спальни, восковые свечи, глиняную посуду, травы собственного сбора и маленькую девочку, которая умирала у неё на руках в XVIII веке.
— Акулина, ещё кипяток... живо.
Голос прозвучал удивительно ровно. Только пальцы выдавали её состояние, они дрожали так сильно, что Рите пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем удалось развернуть льняной свёрток с высушенными листьями.
Она быстро растёрла в ступке мать-и-мачеху, цвет липы, корень алтея и щепотку чабреца, добавила совсем немного ивовой коры, раздумывая лишь мгновение, после чего велела залить смесь крутым кипятком. Пока настой набирал силу, она принялась осторожно растирать Марфе грудную клетку тёплым камфорным маслом, в которое ещё раньше добавила несколько капель настоя сосновой живицы и растолчённого можжевельника. Не потому, что верила в чудо. Просто тёплое растирание хотя бы немного облегчало дыхание.
Потом она велела нагреть тяжёлые льняные полотенца, несколько раз быстро сменила согревающие компрессы на груди и спине ребёнка, стараясь не допустить ожога, а затем осторожно приподняла Марфу почти сидя, чтобы той стало легче делать вдох.
— Дыши... девочка моя... ну же... пожалуйста...
Она сама не заметила, что произнесла это вслух. Марфа лишь тихо всхлипнула сквозь забытьё. Рита попыталась напоить её несколькими каплями тёплого настоя. Большая часть жидкости сразу же стекла обратно по подбородку.
— Нет... нет... пожалуйста...
Она снова осторожно коснулась двумя пальцами тонкой шеи ребёнка, считая пульс. Слишком частый. Совсем плохой.
За дверью внезапно снова поднялся страшный шум. Кто-то с такой силой ударил по створкам, что тяжёлый дуб жалобно задрожал.
— Отворяйте!
Следующий удар оказался ещё сильнее.
— Именем князя Александра Григорьевича!
Рита даже головы не подняла, будто этот грохот доносился из другого мира. Она уже вновь меняла компресс, заставляла себя думать, искать, вспоминать всё, что когда-либо знала о тяжёлых воспалениях лёгких, о высокой температуре, о дыхательной недостаточности, судорожно перебирая в памяти любые знания, которые можно было вырвать из двадцать первого века и перенести сюда.
Ничего. Катастрофически мало информации — безнадёжно мало. Словно она никогда ничего и не знала. Словно она была не лучше этих практически безграмотных докторов этого века.
Прошёл, наверное, уже не один час, свечи заметно оплыли, настой успел остыть дважды, полотенца менялись снова и снова.
Но Марфе не становилось легче, она всё так же тяжело хватала ртом воздух, всё так же металась в беспамятстве, а её маленькая грудь продолжала вздыматься с пугающей, неестественной частотой.
Рита медленно опустилась на край постели, её руки наконец бессильно повисли. Она ещё раз коснулась горячего лба ребёнка, и вдруг всё напряжение последних часов разом рухнуло куда-то внутрь.
Глаза защипало.
— Маша...
Тихий голос Ивана прозвучал совсем рядом. Она подняла на него совершенно потерянный взгляд.
— Это я виновата...
Слова сорвались почти шёпотом.
— Если бы я не поехала тогда в лагерь... если бы не оставила её... если бы сразу пришла... если бы настояла... — она судорожно провела ладонью по лицу. — Господи... я же знала... знала, что нельзя терять время...
Первые слёзы всё-таки сорвались с ресниц. Не истерика, не рыдания, а просто слёзы человека, который впервые