Исцели меня - Ефимия Летова

— Что значит — «уже позволил»? — с опасной вкрадчивостью произнёс Рок. — Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказала. Не хочешь по-хорошему — будет, как будет. Замучил, как чирей. Я мстительно потёрлась щекой о его голое плечо.

— Что ты…

Моя ладонь скользнула ниже, обхватывая его член. Дрок попытался ускользнуть, но я не позволила: перекинула ногу через него, оседлала его бёдра, придавливая своим, пусть и небольшим, весом к кровати тело своего упрямого пациента.

— Шойса хочет помочь… шойса помогает, как может, так и помогает! Будешь орать — сбежится охрана! Станут смотреть, ржать, как кони, и комментировать.

…он не орал. Он не орал, но пытался сбросить меня с себя — яростно, протестующе, отчаянно. Бесшумно. Безуспешно. Я соскользнула ближе к его коленям, наклонилась, сжала член у основания — ещё мягкий, но такой упругий, наклонилась и обхватила губами тёмную головку, стараясь не смотреть Року в лицо. И всё-таки посмотрела — он закусил губу, стараясь не поддаваться, ненавидя меня и презирая, конечно, от всей души... но не поддаваться, совсем ничего не чувствовать он не мог.

Слишком дико для него это было. Слишком внове. Слишком…

Насчёт обострённой чувственности парень определённо не врал.

Он был уже таким взрослым для первого опыта, и, несмотря на древесную форму, несмотря на хвост, заострённые уши и зелёную кровь, таким… человечным. Таким отзывчивым. Близко расположенный магический резервуар делал его особенно чувствительным и восприимчивым. Рок не хотел поддаваться мне, но у него не было шансов.

Никогда не любившая интимную близость, да по сути и не знавшая ничего, кроме грубого насилия и равнодушной похоти, я впервые почувствовала себя свободной, раскованной потому, что скован был он. Его беспомощность придавала мне смелости, даже дерзости. Горячая плоть во рту стала упругой и твёрдой, и мне нравилось чувствовать отклик его тела. Член пульсировал под моими губами, мягкая кожа сдвигалась под пальцами, я обхватила пальцами тугую мошонку, чувствуя полоску на ней, контрастирующую с общей гладкостью кожи. Сжимала и разжимала, мягко, но настойчиво. Мышцы его живота сокращались, ритмично подрагивали.

Наконец-то уловила долгожданный магический отклик, и моё ледяное — по едким словам Флетвика — тело бросило в жар. Если бы не страх перед зубами Рока, сжавшего губы и зажмурившегося, я бы поцеловала его. Магия, проходящая сквозь меня, заставляла мою собственную плоть сжиматься и пульсировать в том же ритме. Дрок явно пытался сдержаться, но я не позволила ему это сделать. Восхитительное ощущение власти. Я сжимала его плоть руками, как музыкальный инструмент, слушая музыку хриплого учащённого дыхания, вымученных злых стонов. Неуловимый прежде магический поток хлынул сквозь меня, чуть горьковатая сперма брызнула в горло, я сглотнула, задыхаясь, облизывая губы, выгибаясь и урча, как течная кошка.

Парень продолжал дрожать, и я рискнула взглянуть ему в лицо. Губы были по-прежнему сжаты, глаза закрыты, а гладкие щеки — влажные.

— Ну, чего ты...

Я коснулась его щеки, стирая крошечную прозрачную каплю.

Зелёные глаза обожгли меня такой всепоглощающей ненавистью, что я поёжилась.

— Думаешь, мне приятно? — небольшая ложь в данном случае не повредит. Наверное. — Мне в разы противнее, чем тебе, к тому же я... Замужем, да. Но похоже это единственный способ восстановить твой резерв. Уж извини.

— «Извини»?! — просипел Рок. — Лучше бы я остался там, в подземельях у проклятого гойшона, чем вот так… тут… какая мерзость. С какой-то шалавой из низших… Шойса. Все вы такие, мне говорили, а я не верил. Только бы на кого залезть… у вас там ветер не свищет? Что бы сказала твоя мать? Хотя наверняка она точно такая же шойса. Хорошо, что у тебя нет детей. Чему они научатся с такой матерью?

И хотя ничего нового он не сказал и даже отчасти был прав, у меня было ощущение, что мне отвесили отрезвляющую пощёчину. Предварительно вымазав ладонь в грязи.

— Думаю, в подземелья к гойшону, где тебе лучше, ты ещё вернёшься, — сухо сказала я. — Непременно. К тому самому… или к кому-нибудь похуже.

Такими мощными темпами нам хватит семи дней… если пленник не придумает, как разделаться с ненавистной грязной шойсой. Или не обратится в дерево на год-другой.

— А вот и ужин! — пропела я, опуская на покрывало плотно закрытую крышкой миску.

— Не голоден, — Рок прикрыл глаза. Весь день он демонстративно меня игнорировал, еды или воды не просил, и это были первые его слова, которые он произнёс после долгого звенящего молчания.

— К чему играть в голодовку, когда я принесла тебе такую вкусняшку! — я жизнерадостно улыбнулась. — Ты только глянь.

Парень бросил на миску короткий случайный взгляд, должно быть, мои интонации его несколько дезориентировали. Этого оказалось достаточно — я откинула крышку, и всё, что находилось под ней, всё, что удалось отыскать в подполе и собрать на подоконнике — несколько полудохлых мух, четыре паука, матёрый рыжий слизень, горстка мошек — ринулось на свободу.

Ладно, вру, слизень не ринулся. Лежал себе, лениво шевелил усиками.

Дрок заорал почище подстреленного зайца, задёргался, пытаясь стряхнуть паука, упавшего ему на грудь, но ему не удалось. Зато удалось мне. Избавив парня от ползучей мелюзги, которой я, на зависть приятельницам из «Вернской школы для малообеспеченных девушек» совсем не боялась, я изобразила на лице самое искреннее сочувствующее недоумение:

— Что не так?! Сам же говорил, твоя любимая еда!

— Зачем... издеваешься? — прохрипел Рок. Я перестала улыбаться.

— Ты, лесной житель, боишься каких-то букашек? Или обезумел от счастья? Хочешь добавки?

— Нет! — Рок зажмурился. Кажется, осознавал, что проявил слабость и выдал её мне.

— Прекрати меня оскорблять. В эту игру, знаешь ли, можно играть вдвоём, и она неприятная. Изголодался ты по женщине, дружок, от этого такой нервный. Тебе понравилось, но тяжелее всего признаться в этом себе самому.

— Ненавижу! — сказал, как выплюнул, дрок. — Только попробуй ещё раз…

— Попробую всенепременно, — кивнула я. — Завтра же. Кстати, я планирую разнообразить наше, так сказать, лечение. Думаю, одних рук и рта маловато, разве что для разогрева. Муж приезжает редко, мне скучно, а ты молодой и забавный. Не в моём вкусе, но это же ненадолго.

И я вышла из комнаты в маленькую тесную кухоньку. Прижалась носом к оконному стеклу, моментально почувствовав раскаяние, жгучий стыд. Во что ты превращаешься, Фелл? Зачем? Почему ему удалось меня задеть? Меня давно уже никто