Исцели меня - Ефимия Летова
Потому что сказал про детей? Наверное. Дети для меня — самый больной вопрос. Дети и мать. Мать… Но я же столько лет училась не думать об этом. И обиженный мальчишка-девственник, ничего не знающий о настоящей жизни, тем более не может и не должен задевать мои слабые места. Давить на старые раны.
Они давно уже зажили.
* * *
Давний кошмар вторгся в мои серые скучные сны ослепительной вспышкой шаровой молнии. Последние годы я старательно отгоняла от себя неприятные воспоминания. Заставила себя учиться, получить диплом, выйти замуж, работать и жить «нормальной», правильной жизнью, в которой не было места ничему мрачному, жуткому и трагичному. На своё прошлое надо смотреть всего лишь как на историю — и не больше. Историю, которая произошла с кем-то другим, ведь той несчастной девочки уже нет. У нас с ней общее имя, но и только. Фелл Дош, в замужестве Шогль, и Фелл Дош, дочь любовницы вицера Лароша Лордера — это две разные женщины.
…ночной кошмар обмануть не удалось. Он знал правду. Только он всю её и знал.
Мне было четырнадцать, когда мать познакомилась с Ларошем Лордером. Почти сразу же она переехала к нему в замок: высокородный вицер к тому времени вдовствовал уже несколько лет, и всё же номинально мать числилась одной из горничных, а не постельной грелкой. Вицер был любезен. Он даже позволил ей взять меня с собой, но не за просто так, разумеется: пока мать оплачивала моё будущее в его спальне, я работала наравне с другими горничными, обеспечивая наше настоящее.
Отчасти Рок был прав: у матери всегда были любовники, сколько я себя помню. И все же на мой взгляд дело было не в излишней порочности её натуры, а в чрезмерной, не к добру дарованной ей небом привлекательности. Несмотря на то, что на момент знакомства с Лордером мать уже несколько лет как справила тридцатилетие и похвастать свежестью юной розы никак не могла, она не оставляла равнодушным ни одного мужчину, оказавшегося в роковой близости от ее стройного, но крепкого и сочного тела. Сколько раз мужчины знакомились с ней на улице, в торговых рядах или даже в очереди к целителю. Сколько раз ломились к нам по ночам, взывая к её милости, дрались за ее благосклонность до выбитых зубов и разбитых в кровавых фарш носов...
Одним словом, поначалу я восприняла переселение в замок знатного господина как невероятную удачу. Физической работы я не боялась, условия жизни в замке были куда лучше тех, к каким я привыкла, а самое главное, мне казалось, что мать, которую я любила, несмотря ни на что, будет в безопасности — хозяйскую девку не посмеют тронуть ни высокомерный мажордом, ни седоусый конюх с пудовыми кулаками, ни повар с масляным блеском маленьких чёрных глаз.
— Это ради тебя, Фелл. Чтобы ты смогла выучиться и стать порядочной женщиной, выйти замуж, как положено, и смело и открыто смотрела в глаза своим детям, — мать-то посматривала на меня, как всегда, искоса. Впрочем, возможно, ей было неприятно видеть мои радужки, единственное, что мне от нее досталось из внешности. Глаза у матери были золотые, с чуть сужеными зрачками, как у готовящейся к нападению пумы. Увы — за тот отрезок жизни, что я была с ней рядом, она так ни разу ни на кого и не напала.
... к чему это я?
Первый раз я столкнулась с господином Лордером два года спустя. Столкнулась в самом прямом смысле: я собирала разбросанные по полу блестящие фантики, оставленные его гостями — у хозяина часто бывали гости, и поддержанием чистоты они никогда себя не утруждали, вплоть до того, что нередко сплевывали жеваный табак прямо на бесценные траницианские ковры. В тот раз всё невинно обошлось фантиками, и я тихонько напевала себе под нос одну из песенок, услышанных в таверне "Драконий рык", где мы с матерью некогда жили. Разумеется, в обмен за это мать спала с хозяином таверны.
Я напевала, нагнувшись, и не услышала, как открылась дверь и высокий худощавый, как жердь, светловолосый мужчина встал прямо за мной, наблюдая за неспешной уборкой одной из множества гостиных.
Я отступила назад и врезалась в него. Подскочила, обернулась, прижала ладони к груди. Даже если бы я ни разу не видела вицера Лароша Лордера до этого, мне сразу стало бы ясно, кто он: так смотреть, оценивающе и холодно, мог бы только Хозяин.
— Кто ты? — произнес он негромко и невыразительно, а у меня внутри всё сжалось и заледенело от страха. Если моя неловкость и невнимательность послужат причиной того, что нас с матерью вышвырнут из замка… Господин ухватил меня за подбородок острыми сухими пальцами, словно зацепил в пригоршню и лицо, и душу разом. Глаза у него напоминали замороженный неспелый крыжовник.
— Дочь Ирмы, — между тем Хозяин уже сделал вывод самостоятельно. — Горничная...
Он отпустил мой подбородок и резко вышел из гостиной, оставив меня в сомнениях и тревогах. Впрочем, оказавшимися ложными — нас не вышвырнули из замка, и очередные два года мы жили спокойно. Более того, когда однажды Вэжек, поварёнок, попытался зажать меня у стены, невозмутимый Доридж, камердинер неожиданно вступился, оттащив нахала за ухо:
— Не трожь её! Хозяин не велел...
В тот момент я испытала неведомое доселе чувство благодарности. За меня обычно некому было заступиться.
Всё было хорошо... До праздника Перворода, после которого пропала мать.
Она не пришла ночевать в нашу крохотную комнатку на двоих, что, в общем-то, было делом обычным, хоть и не в последний год: рано или поздно любая женщина приедается мужчине. И все же паниковать я не стала, ни вечером, ни ночью, ни на следующее утро, однако к вечеру следующего дня, услышав от других горничных, что "хозяин в отъезде", забеспокоилась. С собой он мать никогда никуда не брал, с поручениями её не отправлял, и все эти четыре года мы не покидали замок.
На мои расспросы Доридж отвел глаза и отвернулся.
— Жди, — коротко отозвался он.
— Сколько ждать?! — выдохнула я. — А вдруг...
— Ты уже взрослая девочка, Фелл, должна понимать... В замке всё происходит с ведома Хозяина. Если он посчитает нужным...
У меня всё опустилось внутри.
— Ты хочешь сказать... Она не вернётся?
— Я не бог, чтобы отвечать на такие вопросы, — ответил Доридж. И добавил, помолчав. — И не Хозяин.
Он заглянул мне в лицо и добавил с нажимом:
— И ты тоже не будешь подходить к Хозяину и спрашивать его о чём-либо, слышишь,