Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

Тупик. Такие минуты я знаю по работе: заказчик приносит гору чужих провальных макетов и к утру просит «сделать вау».

Я смотрю на кривую карту. Искры, которые вчера сели на неё сами, горят и сейчас. Они висят кольцом за южным обрывом, а внутри кольца лежит чистый пергамент.

— Что это за искры?

— Мои люди. — Дэвиан касается одной, и она мерцает. — Каждый разведчик уходит с нитью. Нить рвётся, и на карте остаётся искра. Здесь погиб Тарн. Здесь Ильве. Здесь близнецы.

— Ты помнишь их по именам.

— Я помню всех, кого посылал.

— И это всё за триста лет?

— Это всё за четыре месяца. — Голос у него ровный. — До этой осени мои люди ходили за южный край и возвращались живыми.

Я встаю, отступаю и окидываю карту взглядом целиком. Так я смотрю на макет, когда заказчик уверяет, что логотип «какой-то не такой».

— Вы ищете провалы, — говорю я. — Места, где погибли твои люди. А смотреть надо сюда.

Я веду пальцем над самой пустотой внутри кольца.

— Там пусто.

— Там дыра. И её обвели. Искры стоят на равном расстоянии от центра, Дэвиан. Это ограда. Твои люди гибли у забора, а забор ставят вокруг двери.

Он смотрит на пустоту, потом на меня.

— Ты видишь то, чего на карте нет.

— Я вижу то, что на ней пустое. Меня годами учили смотреть на белое. Негативное пространство: на макете белое работает наравне с чёрным, просто заказчики замечают его последними.

Он поднимается, снимает со стены старую гравюру и вешает на её место кривую карту. Юг у неё внизу, у самого плинтуса, и читать его приходится на коленях.

Он встаёт у меня за спиной.

Свеча горит на полу, сбоку, и его тень ложится на карту поверх моей. Его дыхание касается моей шеи, и волоски у меня на затылке встают дыбом.

— Ты дышишь мне прямо в затылок.

— Я читаю карту.

— Ты читаешь мою шею.

Он наклоняется к самому уху.

— Твою шею я прочёл в первую ночь, — говорит он. — Читай карту.

Рукава у меня темнеют до локтей. Я злюсь, и они темнеют ещё сильнее.

Ладно. Ограда, дверь. Чем открывают дверь, у которой гибнут разведчики фэйри?

Бабушка рассказывала мне сказки про холмы. Про девочку, которую увели плясать под землю, а вернулась она через сто лет, к чужим внукам. Про парня, который уснул на холме и проснулся стариком. И каждую сказку бабушка заканчивала одной присказкой.

— «В грибной круг не вставай — заберут», — говорю я вслух.

Дэвиан фыркает у меня над ухом.

— Сказки смертных.

— Ты их читал?

— Мне хватило названий.

— А зря. — Я поворачиваю голову, и его губы оказываются у моего виска. — Вы презираете наши сказки, а они все про вас. Про холмы, которые открываются раз в год. Про круги из грибов. Про тех, кто входит в круг и возвращается через сто лет. Эти сказки сочиняли люди, которые вас видели и выжили.

Он молчит. Потом протягивает руку через моё плечо и обводит кольцо искр пальцем над самым пергаментом.

— Кольцо, — говорит он. — Мои люди погибли у грибного круга, о котором поют смертные бабки.

До утра я бьюсь над вопросом «почему сейчас». Кольцо есть, дверь есть. Триста лет разведчики возвращаются живыми, а этой осенью гибнут один за другим. Я прошу у Дэвиана даты, он называет их по памяти, и я пишу их углём у каждой искры. Я смотрю на них, пока цифры не расплываются. Что-то в них мне знакомо и ускользает.

К утру свеча оплывает до блюдца. Я встаю с колен. Ноги затекли, я опираюсь ладонями о стену, и под пальцами у меня кривая карта и даты углём.

Дэвиан встаёт за моей спиной так близко, что я чувствую холод его дыхания. Пальцы ложатся на край карты рядом с моими.

— Причина, — говорит он. — До Совета час.

Я веду пальцем по датам. Между ними вдруг проступает закономерность.

И я вижу.

Четыре месяца. Все искры зажглись за четыре месяца.

— Дэвиан. За сколько ты привёл девяносто одну?

Дэвиан выпрямляется за моей спиной. Я слышу, как он затаивает дыхание.

— За четыре месяца.

— Тарн погиб в ночь на двенадцатое. Совет в ту ночь объявлял, что кого-то вернули?

Он молчит.

— Тридцать первую, — говорит он.

— Ильве. Двадцать шестое.

— Сорок четвёртую.

— Близнецы. Третье.

Он молчит дольше.

— Пятьдесят девятую.

Я называю дату за датой, и он отвечает номером, без запинки. Когда речь заходит о Тарне, Ильве и близнецах, его лицо становится жёстче. Погибли его разведчики. Судьбу доставленных женщин он до сих пор не считал своим делом.

За каждой искрой стоит одна такая ночь. В каждую из них Совет объявлял: «Её вернули туда, откуда она пришла». И в каждую у южного кольца погибал его разведчик.

Я веду пальцем дальше, внутрь кольца, и касаюсь пустоты.

Оконное стекло белеет: от его середины расходится кольцо инея, и зубцов на нём ровно столько, сколько искр на карте. Далеко внизу гудит Чаша. Гул идёт через камень мне в ладони, в колени, в зубы.

Дэвиан отдёргивает руки.

Я оборачиваюсь. Он стоит поодаль и смотрит на мою ладонь на карте. Лицо у него белое. Злость его я видела, голод видела. Страх вижу впервые, и боится он за меня.

— Убери руку, — говорит он тихо.

Я убираю. Иней на стекле тает, гул внизу стихает.

— Вот твоя причина, — говорю я, и голос у меня дрожит. — Я и есть твоя причина.

* * *

На рассветном Совете я снова стою в круге. Рукава сами остаются серебряными: после этой ночи я чувствую только холод.

Дэвиан говорит правду. Он всегда говорит правду и всегда выбирает, какую.

— Сосуд отвечает югу, — говорит он. — Этой ночью от её прикосновения к старой карте гудела Чаша. Хранители это слышали. Сосуд надо изучить у истоков.

— У каких истоков? — Вариус подаётся вперёд.

— Там, куда указывает карта короля.

О двери он молчит. О датах тоже.

Вариус открывает рот, но Морвен поднимает ладонь.

— Мудрая мера, — говорит она. — Связывание назначено на Долгую ночь. Пусть Мастер Теней поклянётся вернуть сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи, и пусть едет.

Старейшины кивают один за другим.

— Сосуд выводят, — объявляет седой старейшина. — Клятву Совету дают без смертных.

Клео берёт меня за локоть. У дверей я оборачиваюсь. Дэвиан стоит в круге, где минуту назад стояла я, и смотрит мне вслед без улыбки.

Двери закрываются.

* * *

Дэвиан

Я клянусь трижды.

— Я верну