Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

Холод ложится мне под ключицу, в начало рубца.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод сползает по рубцу ближе к сердцу.

— Я верну сосуд к Чаше к полуночи Долгой ночи.

Холод останавливается и ждёт. Если полночь Долгой ночи застанет её вдали от Чаши, иней пройдёт по рубцу оставшийся путь.

Чтобы удержать её, я клянусь её отдать.

Я мог отказаться. Тогда Совет оставил бы Еву здесь, а Вариус снова потребовал бы её себе. Морвен прекрасно понимала, что выбора у меня почти нет.

Морвен кивает. Улыбка у неё усталая.

— Езжай с миром, Мастер.

Вариус смотрит в сторону. Сосуд он сегодня упустил, зато получил клятву, а клятву он ценит выше.

Я выхожу из зала. Ева ждёт в коридоре у окна, рядом Клео. Ева оборачивается ко мне и улыбается, и рукава у неё темнеют от плеч. Для неё этим утром мы выиграли.

Я помню те ночи по донесениям. В ночь, когда погиб Тарн, Совет объявил о тридцать первой. Наутро мне сказали: «Её вернули туда, откуда она пришла». Лгать фэйри запрещает кровь, и я услышал в этих словах дорогу домой. Теперь ясно: в те же ночи у южного обрыва погибали мои люди. А Еву ждёт та же Чаша.

Формулу мёртвых я знаю столько, сколько себя помню: «Все вышли из Чаши и все в неё вернутся». Я слышал её после каждой доставки, но не спрашивал, что Совет делает со смертными. Это не было моей заботой. Теперь её произнесут над Евой, если я не найду выход.

Девяносто одну я передал Совету и ушёл. Девяносто вторую поклялся вернуть. Только теперь это Ева — и я намерен найти способ, чтобы она осталась жива.

Она думает, что мы едем на юг искать королеву. Я везу её по кругу — обратно к Чаше.

С этой ночи я не позволю себе её целовать. Поцелуй — это обещание, а обещать ей мне нечего.

Ева

На третий день метели Мастер Теней снимает рубашку и говорит, что это приказ.

— Приказ, — повторяю я. Губы онемели, и «р» выходит смазанным.

— Мой. Тебе. — Он бросает рубашку на камень. — Раздевайся.

Мы сидим в пещере под скальным навесом. Клео нашла её по старому кострищу у входа и ушла проверить окрестности. Здесь, в глубине, сухо и темно, снаружи метёт, а меня трясёт так, что стучат зубы.

Выехали мы втроём, на рассвете после Совета. Розалин успела сунуть мне в сумку шерстяные чулки и сказать о воде: «Вода на юге злая, госпожа. Пейте только из своей фляги». Остальное сказала Клео у ворот: холмы открываются в ночь Самайна, и мы успеем, если повезёт с погодой.

— Самайн? — переспросила я. — У нас это Хэллоуин. Дети наряжаются чудовищами и ходят по соседям за конфетами.

— Какими чудовищами? — спросила Клео.

— Вами.

Клео засмеялась — впервые. Смех вышел короткий: она тут же проглотила его и пришпорила лошадь. Дэвиан обернулся ко мне через плечо, и уголок рта у него дрогнул.

На первом привале я спросила, чем он купил Совет.

— Ночью у карты, — сказал он.

Только перед ответом он молчал ровно столько, чтобы я заметила паузу. Я решила, что он устал.

На второй день я спросила, что будет, когда мы найдём королеву.

— Король получит союз.

— А я?

Он подтягивал подпругу дольше, чем нужно.

— Ты поедешь со мной.

Куда — он умолчал, и я решила, что он сам ещё думает.

Метель налетела к вечеру первого дня и с тех пор метёт без передышки. Дорога растягивается, Самайн уже завтра ночью, и запаса у нас больше нет.

Зимняя ткань у меня чёрная вся: рукава, лиф, подол. Она темнеет там, где во мне жар, а сейчас весь мой жар уходит через неё в метель. Дэвиан смотрит на чёрный подол без улыбки. Улыбаться он перестал вместе с метелью.

— Мокрая ткань тянет тепло, — говорит он. — Снимай.

Пальцы онемели. Я дёргаю шнуровку и только затягиваю узел. Дэвиан отводит мои руки и режет шнуровку ножом. Платье падает к ногам, следом он стягивает с меня мокрую насквозь сорочку. Я стою перед ним голая. Стыдно мне будет потом, если выживу.

Он садится на плащ, тянет меня к себе на колени и прижимает к голой груди. Тени поднимаются у него со спины и смыкаются над нами. Под ними темно, и метель остаётся снаружи.

Кожа у него сперва холодная. Меня спасает от холода сама Зима; в этом мире всё устроено наоборот. Потом у меня под грудью ровно бьётся его сердце, и кожа теплеет. Он растирает мне спину, лопатки, позвоночник сверху донизу. Растирает бёдра. Обхватывает ступни и держит, пока пальцы на ногах снова чувствуют боль.

Я прижимаюсь к нему всем телом. Жар возвращается в меня волнами, с кровью, с иголками в пальцах, и вместе с ним возвращается всё остальное. По его животу, по рукам бежит мелкая дрожь.

Дрожит он от меня.

Я поднимаю лицо. Его рот у самых моих губ, клыки удлиняются, и кончики видны из-под верхней губы. Я вдыхаю знакомый запах ночного ветра и мокрой хвои, не желая от него отрываться.

— Почему ты меня не целуешь?

Он закрывает глаза.

— Поцелуй — это обещание. Обещать тебе я не вправе.

— Кто тебе запретил?

— Спи, Ева.

Я злюсь. Злюсь долго, с закрытыми глазами, у него на груди, под его тенями, в его тепле. Злость тоже греет. Я засыпаю посреди фразы, которую сочиняю для него.

Под утро я просыпаюсь. Тени по-прежнему лежат на нас. Дэвиан смотрит в свод пещеры, и по красным векам видно: глаза он держал открытыми всю ночь.

* * *

К полудню метель стихает, и мы выезжаем к южному обрыву. Внизу лежит белая долина, а посреди неё — лагерь: шатры с золотыми флажками, дым костров, из снега торчат обломки колонн. Светлые копают между колоннами.

— Люди Эллиана, — говорит Клео и ложится в снег.

Дэвиан достаёт из-за пазухи кривую карту. Кольцо искр горит на ней восточнее лагеря, под самым обрывом.

— Они копают мимо, — говорю я.

— Пока мимо.

Нас замечают на спуске.

Свист. Стрела входит в снег у копыт моей лошади. Лошадь встаёт на дыбы, и я лечу в сугроб. Пожалуй, на этом мои боевые навыки заканчиваются.

Тени срываются с Дэвиана вниз по склону. Клео уже с ножами в руках. Светлые бегут к нам наверх, а лучник бьёт снизу.

Тени