Дом Льда и Теней - Шеррилин Кеньон

— И ты не счёл нужным сообщить мне об этом?

— Учитывая, что ты решил взять её с собой, я предположил, что ты и так всё знаешь и просто хочешь держать её поближе к себе.

— Ты редкостный ублюдок.

Масакагэ цокнул языком, затем лениво махнул рукой в сторону Гизелы.

В тот же миг её одежда высохла.

После этого он подошёл к Заудину.

— Извинись.

Усмехнувшись, Заудин покачал головой.

— Я лучше останусь мокрым.

— Тогда страдай. Мокрый вид тебе даже идёт.

— Да пошёл ты.

Масакагэ невозмутимо уселся рядом с Гизелой.

— Он и правда ужасный зверь. Но, признаться, мне очень нравятся его вспышки ярости.

Гизела недоверчиво посмотрела на него.

— С тобой ведь что-то не так, да?

— Слишком долго жила рядом со своей матерью. То, что ты вообще выросла настолько нормальной, заставляет меня всерьёз задуматься о твоём отце.

Эти слова заставили её нахмуриться.

— Ты не знаешь?

Масакагэ покачал головой.

— Это тщательно скрыто. Но, судя по твоему нынешнему облику, я бы предположил, что он был двуногим.

Гизела мгновенно закрылась, словно возвела между ними стену.

— Или нет? — мягко уточнил Масакагэ.

Она не собиралась рассказывать им правду о своём происхождении.

Это была одна из тех тем, которые раздражали её сильнее всего.

Отцовская кровь не менее ужасная материнской.

— Разве это имеет значение?

Эти слова заставили Заудина впиться в неё тяжёлым взглядом.

— Оборотень?

Те самые существа, которых он ненавидел больше всего на свете.

Заудин выругался себе под нос.

— Проклятый оборотень… Теперь понятно, почему у тебя не было лошади. Она тебе и не нужна — ты сама можешь ею стать. Неудивительно, что лошади тебя терпеть не могут. — Он резко посмотрел на Масакагэ. — Ты знал?

— Подозревал.

— И ничего мне не сказал?

Масакагэ поднял руки в примиряющем жесте.

— Я не был уверен, как ты отреагируешь. Что, к слову, прекрасно доказывает твоя нынешняя истерика. Кроме того, с такими способностями она вполне может оказаться полезной для твоего задания.

В ответ Заудин низко зарычал.

Гизела тяжело сглотнула.

— Если тебе от этого станет легче… — её голос едва звучал, — твоя ненависть ко мне уступает только ненависти моей матери.

Заудин нахмурился.

— И почему это должно меня утешить?

Она пожала плечами.

— Страдание любит компанию. По крайней мере, мне так говорили.

Покачав головой, Заудин тяжело вздохнул.

Она была такой же Отщепенкой, как и они сами — преданной, сломленной, искалеченной жизнью. И всё же по-прежнему цеплялась за мать, которая жестоко её воспитала.

Он никогда не поймёт таких существ, как Гизела.

Но кто он такой, чтобы судить?

Он ведь тоже позволил своему дяде жить, хотя давно должен был вонзить кинжал в голову этому ублюдку.

Жизнь была борьбой для каждого. Она никого не щадила — ни принцев, ни нищих.

Случались трагедии.

Иногда ему казалось, что существует нечто почти живое, питающееся человеческой завистью и желанием уничтожить тех, кому повезло больше. Словно тульпа — порождение мыслей и ненависти. Слишком многие жаждали чужого падения лишь потому, что кому-то, по их мнению, жилось легче или счастливее.

Но в действительности всё было иначе.

У каждого имелись собственные раны, какими бы завидными ни казались их жизнь и положение со стороны.

Слишком немногие усваивали этот урок.

Потому что именно зависть рождала самые страшные злодеяния.

Например, Миру, предавшую собственную дочь лишь потому, что та обладала способностями, которых не было у самой королевы.

«Это отвратительно».

— Я никогда не стану ненавидеть тебя из-за твоей матери. Ты не виновата в том, кем была рождена. И, надо отдать тебе должное, ты не жестока и не бессердечна. — Заудин тепло улыбнулся ей.

В следующее мгновение его одежда высохла.

Нахмурившись, он посмотрел на брата.

— Ты такой гад, что я порой забываю, какое у тебя на самом деле сердце.

Масакагэ при помощи своих способностей поднял штурвал и вернул его на место, затем жестом велел Феррису вернуться к управлению лодкой.

— Если вы умеете всё это, почему просто не переместитесь на берег? Зачем вообще нужна лодка? — спросила Гизела.

Заудин фыркнул.

— И лишиться удовольствия от твоего очаровательного общества? Зачем нам это?

Пробормотав что-то себе под нос, Феррис лишь покачал головой и продолжил путь.

— И что же там произошло? — спросил Масакагэ у Заудина.

— Мардит хочет, чтобы я нашёл его сына и вернул домой.

Изящно изогнутая бровь Масакагэ поднялась вверх.

— Даже при том, что у тебя и без того полно проблем?

— С этим трудно поспорить.

Он посмотрел на Гизелу, которая сидела молча.

И по совершенно непонятной ему самому причине ему хотелось её утешить.

«Да что со мной не так?»

Но удержаться он не смог.

Достав флягу с водой, Заудин сел рядом с ней и протянул ей питьё.

Она фыркнула.

— Серьёзно? Тебе что, воды во дворце было недостаточно?

Он рассмеялся.

— Это было довольно интересно, не так ли?

— Думаешь, у них есть такие же игры, как у фессалийцев?

При упоминании любимого развлечения Миры ему захотелось выругаться.

Её арена была переполнена смертельными боями — и чем кровавее они были, тем сильнее это её восхищало. Особенно ей нравилось сталкивать друг с другом заведомо неравных противников: слабых против сильных, кротких против жестоких, маленьких против огромных и опытных.

Во время своей первой схватки он сражался с каменным человеком.

До сих пор не понимал, как сумел выжить.

Это был единственный раз в его жизни, когда он испытал настоящий ужас.

Не просто страх — животный, парализующий ужас.

И он до сих пор удивлялся, как тогда не обделался прямо на арене.

Чего Мира тогда ещё не знала, так это того, какие способности достались ему по материнской линии. Ему вовсе не требовалась грубая физическая сила. Его телекинез оказался чрезвычайно полезен в боях.

К сожалению, этого было недостаточно, чтобы помочь кому-нибудь сбежать.

Мира позволяла использовать способности только на арене.

За её пределами…

Королева заплатила представителям народа его матери, чтобы все обладатели подобных сил в её королевстве оказались полностью подавлены магически.

Он стал беспомощным.

И по сей день Заудин не мог простить себе того, что тогда его силы подвели его.

Смириться с этим было невозможно.

«Никто больше никогда не посадит меня в клетку».

Скорее он сам себя убьёт.

Но рядом с Гизелой