Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

— Нашёл что-нибудь?

— Дочитал. — Он ведёт пальцем по строке. — «К королеве ведёт тень. К королеве войдёт та, чью кровь узнает Порог, и тот, кого она поведёт».

Я сажусь и подтягиваю простыню к груди.

— «Чью кровь узнает», — повторяю я. Моя кровь зажгла грибницу и открыла круг. — А «тот, кого она поведёт»?

Он поднимает на меня глаза.

— Первый час под холмом ты вела меня за руку.

— «Ведёт тень». — Я тычу пальцем в первую строку. — Ты Мастер Теней.

— Мои тени здесь слушают одну Бездну. — Он смотрит на тень у своей ступни. Она лежит головой к стене, к глубине. — И ведут они вниз.

— А Порог?

— То, через что переступают.

Палец у него лежит на этом слове дольше, чем на остальных. Я смотрю на палец, потом поднимаю глаза к стене напротив, к нашим отражениям.

Я сижу в простыне. Он сидит рядом с запиской. А за нами, в глубине стекла, там, где у отражения кончается спальня, стоит женщина.

На голове у неё корона из теней. Тени шевелятся. Она смотрит на нас.

Я оборачиваюсь. За нами гладкая стена и закрытая дверь.

Я смотрю в стекло снова. Женщина стоит на прежнем месте.

Потом она улыбается и исчезает.

Ева

Шрам у него на груди триста лет хранит холод, а под моими губами теплеет.

Но сначала я рассказываю ему про женщину в стекле.

— Корона из теней, — повторяет Дэвиан.

Он смотрит в обсидиан, туда, где она стояла. Стекло отражает нас двоих и закрытую дверь.

— Она улыбалась?

— Улыбалась.

— Тебе или мне?

— Нам.

Он кладёт записку на пол, рядом со свёртком чёрного шёлка. Тени у его ступней лежат на прежнем месте, головами к глубине.

— Подземье смотрит, — говорит он. — Пусть смотрит.

Он тянет меня за руку, и я падаю на него сверху, вместе с простынёй.

Волосы лезут ему в лицо. Я нашариваю на полу сумку, достаю гребень Морвен и закалываю волосы на затылке. Серебряные зубцы холодят кожу.

Теперь руки у меня свободны.

Утро внизу тихое. В саду за окном белеют грибы, в коридоре шаркает гхола. Я сижу на Дэвиане верхом, и при свете рун его шрамы видны все до одного.

Тонкая белая черта под рёбрами слева. Я наклоняюсь и целую её.

— Нож, — говорит он. — Летний Двор, двести лет назад.

Я целую круглую впадину на плече.

— Стрела. Светлые.

Губы находят ожог звёздочкой на предплечье, потом сбитые костяшки правой руки, где корка ещё свежая, от скалы у источника, потом полумесяц под большим пальцем.

— Этот я оставил, — говорит он раньше меня.

Потом я целую ожоги на ладони, один за другим, и на последнем пальцы у него сжимаются.

Потом я возвращаюсь к груди.

Рубец идёт от ключицы вниз, через сердце, к рёбрам. Он белый, края у него ровные, и тени у его кожи лежат здесь гуще.

— Ты сказал «потом», — говорю я.

— Сказал.

— Время пришло.

Он смотрит на меня снизу. Кадык у него дёргается.

— Целуй.

Я целую рубец в самом начале, под ключицей. Там лёд. Губы у меня немеют.

Потом целую ниже, над сердцем, и там тоже холод. Дэвиан лежит неподвижно, только дышит он всё реже. Тени ползут у меня по спине вверх, к лопаткам, и ложатся на кожу. Они дрожат. Значит, дрожит и он.

Я спускаюсь ещё ниже.

Под губами теплеет.

Сначала тепло собирается в одну точку, потом растекается полосой. Оно идёт по рубцу вверх и вниз, от рёбер к ключице, и останавливается у самого начала. Там, под ключицей, холод остаётся.

Глаза Дэвиана смотрят мимо меня, в свод. Губы шевелятся. Он произносит слова на языке, которого я не знаю. Они певучие, на концах у них мягкий щелчок. Потом он тянет первую ноту мотива, и голос у него срывается.

— Кто-то поёт, — шепчет он. — Там темно и тепло. — Пальцы у него впиваются мне в бёдра. — И чьи-то руки.

— Чьи?

Он моргает. Взгляд возвращается ко мне.

— Ушло.

Он кладёт ладонь на рубец, туда, где я целовала. Ведёт пальцами вверх, до холодной точки под ключицей, и останавливается там.

— Триста лет он холодный, — говорит он. — Сегодня он тёплый.

— Весь, кроме начала.

— Кроме начала, — соглашается он и накрывает начало рубца ладонью.

Я ложусь ему на грудь, щекой на тёплую полосу. Под ней часто стучит его сердце.

— Откуда он?

Дэвиан долго молчит. Тени у меня на щиколотках ворочаются.

— Триста лет назад я очнулся в лечебнице Тёмного Двора, — говорит он. — С этим рубцом, с тенями и с титулом. Мне сказали, что я подкидыш войны.

— А до лечебницы?

— Лёд. Всё, что было раньше, замёрзло. Я помню потолок лечебницы, горечь трав на языке и имя, которое мне там дали.

Я поднимаю голову.

— Имя тебе дали?

— Дали.

— А настоящее?

— Подо льдом.

Я рисую пальцем на его груди букву «Д». Он ловит мой палец и держит.

— Мне нравится то, которое у тебя есть, — говорю я. — Я его вчера кричала. Стены запомнили.

Уголок рта у него ползёт вверх и сразу опускается.

Три века Мастер Теней, глава шпионов, живёт при чужом дворе под чужим именем. Он говорит об этом ровно, и пальцы на рубце у него белые.

— А колыбельная?

— Сегодня я слышу её впервые.

Я снова кладу щёку ему на грудь и вожу пальцем по тёплому рубцу, вверх до холодной точки и вниз до рёбер.

— Летом я жила у бабушки на даче, — говорю я. — Он фыркает мне в макушку. — Она рассказывала мне сказки каждый вечер. Про грибной круг, в который вставать нельзя, а то заберут. Про Синюю Бороду, которого жена сталкивает с лестницы. Бабушка звала меня Авелин. Говорила, это моё настоящее имя, а Ева — для паспорта. Я злилась и требовала звать меня нормально. А она звала по-своему.

Тени у меня на щиколотках сжимаются. Я решаю, что ему холодно, и натягиваю на нас простыню повыше.

— Она пекла пирожки с капустой, — продолжаю я. — И пела мне одну песню. Каждый вечер одну и ту же. Я до сих пор засыпаю под неё у себя в голове.

Дэвиан молчит. Ладонь у него лежит у меня на затылке, рядом с гребнем, и пальцы гладят волосы.

В дверь стучат.

— Мастер теней! — Голос Морриса. — Выходи. Дом спрашивает, сколько ночей вы у него проживёте, а торговаться с Домом я за тебя буду только за отдельную плату.

Дэвиан целует меня в висок, у самого гребня,