Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

— Это извещение о смерти, — говорю я. — Девяносто одно.

— Я слышал эту формулу каждое утро, — говорит Дэвиан. — Моё дело было доставить женщин Совету. Что происходило дальше, меня не интересовало.

— Кто произносил формулу?

Он молчит. Второе сердце у меня под рёбрами бьётся медленно, и с каждым ударом в нём прибавляется холода.

— Вариус, — говорит он. — От первой до последней.

Я спускаюсь на край выемки. Порезы на подушечках пальцев, оставшиеся от грибного круга, зудят под корками. Воздух над камнем густеет. Дрожь доходит до моих рук, и волоски на запястьях встают дыбом.

Из трещины выходит шёпот. Голосов в нём много, и все они говорят одно слово.

— Авелин.

Лисаэль замирает с полураскрытым веером. Тени Дэвиана срываются с края выемки и ложатся мне на щиколотки, все разом, и холодят кожу.

— Камень называет кровь, которую узнаёт, — тихо говорит Лисаэль. — Ключ.

— Ключ? — переспрашиваю я. — Но я же человек. Откуда во мне такая кровь?

— Когда-то одна из фэйри, носивших Кровь Первых, оказалась в вашем мире. Она принадлежала к линии Ключа. Ты происходишь из её рода. За многие поколения древняя сила почти исчезла, но право крови сохранилось. Порог узнаёт свою линию, Авелин, а не каждого, в ком течёт Кровь Первых.

Я оборачиваюсь к Дэвиану. Лицо у него спокойное. Это имя он уже слышал: я сама сказала его в обсидиановом доме, когда рассказывала про бабушку.

— Ты тогда понял? — спрашиваю я.

— Да.

— И молчал.

— Берёг.

Кто трижды назовёт истинное имя, получает власть. Он носит моё имя при себе с той ночи и зовёт меня Евой.

За спиной у меня шлёпает мокрая тряпка.

У подножия помоста стоит на коленях человек и трёт обсидиан. Шею ему охватывает ошейник из чёрного металла, по ободу бегут руны. Волосы у него редкие, на макушке просвечивает розовая кожа. Он трёт одно и то же место и бормочет себе под нос:

— Да что ж ты, зараза, не оттираешься… Натопчут, а ты ползай за ними…

Сначала мне его жаль: землянин, на коленях, в ошейнике, под землёй, в чужом мире. Эти слова я слышала в каждом подъезде своего города.

— Вы откуда? — спрашиваю я.

Он вскидывает голову. Тряпка падает. Он ползёт ко мне на коленях, быстро, и вцепляется в подол.

— Ты наша? Наша! — Голос у него сразу теплеет. — Слушай, вытащи меня отсюда. Я заплачу, у меня деньги есть, много. Здесь королева — моя жена. Ки-и-ира. Она больная, понимаешь? Ей мерещится всякое. Я о ней заботился, лечил её. Она без меня пропадёт.

Слова у него идут гладко, в заученном порядке. Произносит он их явно не впервые.

У бабушки на даче через забор жил дядя Толя. У колодца он говорил соседкам: «Галя у меня нервная, ей мерещится, я за ней хожу». Галя носила тёмные очки в августе. Однажды осенью она уехала с одной сумкой, и дядя Толя до весны рассказывал всей улице, что Галя больная и без него пропадёт.

Жалость кончается.

Я беру его пальцы и отцепляю от подола по одному. Пальцы у него мокрые от тряпки.

— Ты останешься здесь, — говорю я.

Лицо у него мгновенно меняется. Губы белеют, глаза сужаются.

— Ах ты ж тварь, — шипит он. — Я тебя найду. И её найду. Она у меня…

Он тянется к моему горлу.

Руны на ошейнике вспыхивают. Он кричит, хватается за металл обеими руками и падает лицом на обсидиан, который только что натёр.

Тени Дэвиана встают между нами стеной по пояс. Сам Дэвиан стоит у меня за плечом. Я даже не услышала, как он подошёл.

— Что он сказал? — спрашивает Дэвиан.

— Что королева — его жена. Что она больная и без него пропадёт.

— Он лжёт?

— Во всём, кроме одного.

Из всего, что он сказал, правда одна: королева — земная женщина, и сбежала она от него.

Лисаэль подходит, раскрывает веер и смотрит на человека у своих ног сверху вниз.

— Если она жива, — говорит Лисаэль, — она тебя уже видела.

Он скулит в пол. Из-за колонн выходят гхолы, поднимают его под руки и уводят. Тряпка остаётся лежать у помоста.

— До рассвета зал ваш, — говорит Лисаэль. — Перед рассветом камень показывает то, что пила Слеза. Тому, чью кровь узнал.

— Зачем королева показывает это нам? — спрашивает Дэвиан.

— Объяснения она оставляет себе.

Лисаэль уходит. Шаги её стихают в галерее.

Дэвиан стоит перед камнем. Тени тянутся ко мне, а сам он остаётся на месте.

— Девяносто одна попытка не открыла Порог, — говорит он. — А твою кровь Слеза узнала. Совет снова потребует тебя к Чаше.

Я беру его за руку. Пальцы у него ледяные.

— Пойдём.

Он идёт за мной.

У двери моей комнаты в восточной галерее он останавливается.

— Гости спят порознь.

— Этот обычай для фэйри, — говорю я. — Я человек.

Я втягиваю его внутрь и закрываю дверь спиной.

Он садится на край кровати и накрывает ладонью рубец под ключицей. Под пальцами выступает иней. Под холмом я видела его в ярости, в крови и слепым на лестнице. Таким — встревоженным за меня — вижу впервые.

Я встаю между его коленей и беру его лицо в ладони.

— Смотри на меня.

Он поднимает глаза и смотрит мимо, на стену.

— В Зиме тебя снова поставят перед Слезой, — говорит он. — И я ещё не знаю, кто из Совета ищет этот Порог и что ему понадобится от тебя.

— Смотри на меня, — повторяю я. — Я здесь, Дэвиан. И сама решу, что делать.

Его взгляд медленно возвращается ко мне. Я держу его лицо и жду.

— Ты ведь знаешь, что это я привёл тебя к Совету, — говорит он.

— Знаю.

— И всё равно хочешь быть со мной?

— Да, Дэвиан. Я хочу этого.

Я расстёгиваю его рубашку пуговицу за пуговицей. Он сидит, уронив руки на колени, и позволяет. Рубец идёт от ключицы вниз через грудь, и я веду по нему губами. Кожа под моим ртом тёплая, вся, до ремня. У ключицы он накрывает начало рубца ладонью. Я целую его пальцы поверх.

Я снимаю платье через голову. Он смотрит на меня, и дыхание у него сбивается. Тени поднимаются с пола и обвивают мне талию кольцом.

Я толкаю его в грудь. Он ложится. Я сажусь на него сверху и сама расстёгиваю пряжку его ремня.

— Ева, — говорит он хрипло.

— Молчи, — говорю я. — Просто смотри.

Я двигаюсь медленно. Каждый раз, когда он отводит глаза, я беру его лицо в ладони и поворачиваю к себе.

— На меня.