Мастер теней и его пленница - Эла Завейская
Он садится, обнимает меня обеими руками и прижимается лбом к моей груди. Из его горла поднимается низкое урчание. Тени сжимаются у меня на талии. Я держу его голову, пальцы в его волосах, и качаюсь на нём, а он зовёт меня по имени, паспортному, снова и снова: «Ева».
Я долго балансирую на краю, с его лицом в ладонях, глядя ему в глаза. Он идёт следом, вжимает пальцы мне в спину и выдыхает моё имя.
Мы лежим. Он на спине, я у него на груди. Под моим ухом его сердце постепенно начинает биться ровнее.
— Ты выбираешь меня, — говорит он. — Зная обо мне.
— Выбираю.
Его пальцы смыкаются у меня на затылке.
— Тогда запомни: выбирают один раз. Передумать я тебе не дам.
— Это угроза?
— Это обещание. Спи.
Дэвиан
Она спит у меня на груди. Волосы рассыпаются по моему плечу. Гребень Морвен лежит на столике у кровати, зубцами к стене.
Она знает всё, кроме одного.
Рубец тёплый от шеи до ремня. Холод держится в одной точке под ключицей, там, где лежала моя ладонь.
На рассветном Совете я трижды поклялся вернуть её к Чаше к полуночи Долгой ночи. Теперь я знаю: Слеза — скважина Порога, Ева — Ключ. Я должен привести её туда, где Совет уже пытался распоряжаться её кровью. Не приведу — иней дойдёт до сердца. И никто из Совета не знает, что мне открылось.
Ей я сказал одно слово: «Берёг». О клятве я молчу.
Лгать мне запрещает кровь. Молчать она разрешает.
Руны под сводом меняют цвет, фиолетовый уходит в синеву. Скоро рассвет. Камень показывает то, что пила Слеза, тому, чью кровь он узнал. Мою кровь он не узнает.
Я целую её в висок.
— Ева.
Она открывает глаза сразу.
— Камень, — говорю я.
— Пошли.
Ева
Зал пуст. У помоста лежит тряпка, вокруг неё на обсидиане сохнут разводы.
Воздух над камнем дрожит сильнее, чем ночью. Я спускаюсь на край выемки. Дэвиан встаёт рядом, плечом к моему плечу.
Дрожь густеет. В ней проступает лёд постамента, серебряная чаша в инее, тёмная капля на ободе. Я знаю эту чашу. Над ней мне резали палец.
Над чашей появляется рука.
Рукав у неё серебряный, с морозной вышивкой по краю, запястье узкое. Пальцы держат плоскую чашку с тёмной кровью. Рука наклоняет чашку, кровь льётся в Слезу, и Слеза покрывается инеем от края до дна. Из трещины у моих ног поднимается холод.
Картинка гаснет. Воздух над камнем дрожит, пустой.
Дэвиан смотрит туда, где висела рука.
— Серебро Совета, — говорит он. — Формулу над каждой говорил Вариус.
— Тогда почему у Вариуса женская рука?
Глава 22
Ева
На балу у дроу запрещено проливать кровь, и поэтому посланник Светлого Принца целует мне руку.
Губы у него тёплые. Мои пальцы он держит дольше положенного и смотрит на меня снизу, из поклона. Волосы у него золотые, у висков заплетены косы. На белом вороте вышито солнце: круг в лучах. Эту печать я видела на записке в кулаке мёртвого светлого.
— Лорд Аэлир, — говорит у меня за плечом Лисаэль. — Посол Светлого Двора.
Тени Дэвиана лежат у меня на щиколотках, все до одной. Сам Дэвиан стоит слева, чуть позади, и улыбается. Эту улыбку я видела у него на Совете, перед Вариусом.
«Он держит твою руку дольше, чем позволяет обычай», — говорит Дэвиан в связь.
«Ревнуешь?»
«Запоминаю, какую руку ему потом отрезать».
Аэлир выпрямляется и отпускает мою руку.
— Вы напоминаете одну женщину, — говорит Аэлир.
— Какую?
— Ту, которую мой принц однажды потерял.
Он коротко кланяется Дэвиану и отходит.
«Айрис», — говорит Дэвиан через нашу связь. «Её обещали Эллиану, но она выбрала Риодана».
На этом Дэвиан замолкает. Второе сердце у меня под рёбрами бьётся ровно. Ровным он держит его нарочно.
Бал Восьми Домов идёт в зале над грибным садом. Свод держат колонны из чёрного стекла, руны горят в полную силу. На галереях сидят Матроны, по одной над каждым Домом, ладони у них лежат на перилах. Музыканты играют на струнах и стеклянных колокольчиках. Дроу танцуют в чёрном и серебре, гхолы носят подносы и моргают перепонками.
Мимо меня проходит женщина Дома Вельт'рин и берёт с подноса бокал. Рукав у неё серебряный, запястье узкое.
Вино у меня в бокале плещет на край.
«Рука», — говорю я в связь.
«Вижу». Дэвиан забирает у меня бокал и ставит на поднос проходящему гхоле. «Если формулу над каждой говорил Вариус, а кровь лила женская рука, значит, у Вариуса есть сообщница».
«Кто из женщин Зимы ходит к Чаше?»
«Хранительница и её служанки. Розалин носит туда воду».
«Розалин может лгать, — говорю я. — Она служила всем девяноста одной, приносила им платья и знала, кого и когда поведут».
«Каждое утро я пробую с её подноса первым».
«Почему?»
«Потому что она может лгать».
Я смотрю на него. Он смотрит на танцующих.
«Клео знает яды», — говорю я.
«Клео осталась у круга, раненая, одна против факелов».
«Каспиана ты защищаешь дружбой, Клео — раной. У тебя на всех алиби».
«На всех, кроме тебя. Ты лжёшь мне с первой ночи».
«И держишь меня рядом».
«Рядом с собой я держу то, за чем слежу».
Я поправляю гребень у виска. Зубец колет кожу. Музыка меняется, и Аэлир идёт ко мне через зал.
Он останавливается передо мной и протягивает руку.
— Танец, обещанный Кровью Первых.
Я кладу пальцы ему на ладонь. Тени у меня на щиколотках сжимаются.
Ведёт он хорошо. Рука на моей талии лежит ровно на той высоте, которую позволяет обычай. Право гостя связывает ему руки, и всё остальное он делает словами.
— Ваши рукава остаются серебряными, — говорит он. — Зимний Двор хорошо вас учит.
— Я учусь сама.
— Тогда вы знаете цену вещам. — Он поворачивает меня под рукой. — Мой принц вернёт вас домой. Назовите лишь имя.
Дом.
Дом — это квартира на седьмом этаже, чайник с отбитым носиком и велосипед в прихожей, о который я каждое утро бьюсь коленом. Это носки на батарее под окном. Это бабушкина дача и яблоки в мокрой траве.
На миг я хочу домой так, что у меня сосёт под ложечкой.
Потом слово доходит до меня целиком. «Вернёт». Так Совет говорил о мёртвых: «Её вернули туда, откуда она пришла».
— Живой? — спрашиваю