После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

— Леди Вэр.

Голос у него был шершавый, как старая бумага.

— Меня зовут Орлен Даск. Я… — он сглотнул, — я вёл ведомости по северной управе почти двадцать три года.

Харн, стоявший у стены, буркнул:

— Это он сейчас так красиво говорит, будто не сам половину этих ведомостей помогал прятать.

Старик дёрнулся, но не стал спорить.

— Сам, — сказал он тихо. — Потому и пришёл.

Селена села напротив него. На стол легли её копии реестров, перехваченные тёмной лентой. Орлен увидел их сразу. По тому, как у него дрогнули веки, стало ясно: он понял, насколько поздно выбрался из собственного молчания.

— Вы знаете, что мы нашли, — сказала Селена.

Это был не вопрос.

— Да.

— Тогда говорите так, чтобы мне не пришлось вытягивать слова по одному.

Орлен поднял на неё водянистые, усталые глаза.

— Дом у Чёрного перевала никогда не был просто домом, — произнёс он. — Сначала его строили как закрытый приют для тех, кого нельзя было оставлять на открытом тракте и нельзя было тащить в обычные гарнизоны. Не преступников. Не чудовищ. Тех, кого боялись больше, чем понимали. Тогда это хотя бы называли защитой.

Иара, стоявшая по другую сторону стола, не шевельнулась. Но Селена заметила, как побелели её пальцы на спинке стула.

— А потом? — спросила Селена.

Старик опустил голову.

— А потом оказалось, что место, куда люди и так боятся смотреть, очень удобно использовать для другого. Сначала — для семей, которым велели уйти с земли и не шуметь. Потом — для свидетелей. Потом — для тех, чьё имя мешало кому-то из важных господ спать спокойно.

— И все они становились проклятыми? — тихо спросила Селена.

Орлен сжал губы.

— Не сами собой. Их делали такими на бумаге.

Тишина в зале стала натянутой.

Даже дети наверху — Селена знала, что Лара увела их в комнаты — будто притихли вместе с домом.

— Объясните, — сказала она.

— В управе существовали старые отметки, — проговорил Орлен. — Для опасных грузов, для больного скота, для вещей, которые шли на отдельный учёт. Кто-то однажды решил, что если перенести похожую систему на людей, выйдет удобно. Неблагонадёжные. Отмеченные. Изъятые из обычного порядка. Поставил знак — и уже не надо объяснять соседям, почему семья исчезла с тракта. Достаточно пустить слух, что у них дурная метка. Всё остальное люди додумывают сами.

— Кто решил? — спросил Кайр.

Орлен поднял на него взгляд.

И вот тогда в комнате изменилось что-то ещё.

Старик узнал его.

Не сразу — по лицу. По тону. По той собранности, что въедается в человека глубже возраста, шрамов и чужих дорог.

— Я думал, вы мертвы, — прошептал он.

— На это и рассчитывали, — ответил Кайр.

Орлен побледнел сильнее.

— Значит, правда дошла дальше, чем я боялся.

— Правда всегда доходит дальше страха, — сказала Селена. — Просто слишком долго идёт. Отвечайте.

Старик перевёл взгляд обратно на неё.

— Последние годы решал генерал Рэвенхарт, — сказал он. — Но не он придумал саму схему. Он просто сделал её точнее. Чище. Быстрее. При нём дом у перевала окончательно перестал быть тенью и стал инструментом.

Эти слова легли в комнату тяжело и просто.

Не крик. Не обвинение. Спокойная, грязная истина человека, который сам слишком долго её переписывал.

— Какие семьи? — спросила Иара.

Старик резко дёрнул головой, будто надеялся не услышать её голоса вовсе.

— Разные.

— Не ври мне, — сказала она.

Низко. Без повышения. Но так, что Орлен вздрогнул всем телом.

— Ты же видишь, кто я.

Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом перевёл взгляд на реестр на столе. Потом снова на её лицо, на серебристую отметину на щеке, на ту страшную сдержанность, которой обладают люди, пережившие самое худшее слишком рано.

— Я помню девочку, — сказал Орлен. — Восемь лет. Имя Иара. Была тиха всю дорогу. Не плакала. Только всё время держала за рукав женщину, которую потом записали как умершую в пути.

У Иары не дрогнуло лицо.

Только плечи стали ещё прямее.

— Это была моя мать? — спросила она.

— Думаю, да.

— Думаете?

— Нам не всегда оставляли имена. Иногда только число.

Харн выругался сквозь зубы так яростно, что даже Орлен втянул голову в плечи.

Селена почувствовала, как под кожей растёт холод.

Не тот, который парализует.

Тот, который помогает не отвести глаза.

— Зачем вы пришли сейчас? — спросила она. — Не год назад. Не три года назад. Не в день, когда белое крыло забрали под зачистку. Сейчас.

Старик долго молчал.

Потом сказал совсем тихо:

— Потому что завтра они придут сюда с силой.

В комнате будто что-то щёлкнуло.

Кайр уже смотрел не на Орлена — в окно, за которым темнел двор.

— Кто?

— Тарр. Люди округа. И генерал, если сочтёт нужным приехать лично. В управе знают, что после твоей поездки в столицу Совет не дал им сразу забрать дом. Значит, попытаются сделать это до того, как бумаги снова попадут в чьи-то честные руки.

— Сколько у нас времени? — спросила Селена.

— До рассвета они соберутся. К полудню будут у ворот.

Харн зло фыркнул.

— Ну конечно. Почему бы честным людям не приехать днём, когда все смотрят.

Орлен поднял голову.

— Именно потому и днём. Они хотят не просто войти. Они хотят показать округу, что заступников у этого дома нет. Что всё кончилось. Что любой, кто прятался здесь, опять останется один.

Селена смотрела на него и вдруг очень ясно поняла, что в этот раз Арден бьёт не по дому.

По надежде.

Это было умнее. И подлее.

— Тогда он опоздает, — сказала она.

Кайр резко повернул голову.

— Селена.

— Нет. Послушай теперь ты.

Она уже не спорила с ним так, как в белом