После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

— Это хуже или лучше?

— Пока не знаю.

Она продолжила читать.

На одной странице отмечались дети, пришедшие с переселёнными семьями из приграничных деревень. На другой — дети из обозов, сопровождавших «неудобных свидетелей». На третьей — те, кто официально считался умершим в пути, но напротив некоторых стояла короткая, почти яростная приписка рукой Эвелин: переведён в домашний список. Оставить вне основного учёта.

Селена почувствовала, как пальцы холодеют.

— Она их вытаскивала, — сказала она почти шёпотом.

— Кого?

— Детей. Из общих списков. Из… из окончательного счёта.

Харн подошёл ближе и навис над книгой через её плечо.

— А вот это уже похоже на старую Эвелин, — буркнул он. — Если уж красть у власти, то самое дорогое.

Следующая книга оказалась хуже.

Старый северный реестр перевозок вёлся сухо и хищно честно. Там не было ни эмоций, ни оправданий, ни привычной чиновничьей ваты, которой обычно прикрывают грязь. Только даты. Числа. Имена. Пункты назначения. Приказы на временное размещение у Чёрного перевала. Пометки о закрытии вопросов. Списки людей, впоследствии исчезнувших не в одну ночь и не в один год.

Селена листала медленно, и чем дальше шла, тем сильнее менялся сам воздух в комнате.

Это была не одна расправа.

Не один отряд.

Не только история Кайра и его людей.

Лазарет у Чёрного перевала годами использовали как ширму. Туда свозили тех, кого не хотели судить открыто, кого неудобно было сажать в официальные тюрьмы, кого проще было превратить в слух, порчу, опасную отметину, чем признать человеком с именем, роднёй и правом жить дальше.

Свидетели выселений. Несогласные пограничники. Упрямые старосты. Люди, отказавшиеся уйти с земли, которую внезапно решили сделать нужной округу. Те, кто видел лишнее. Те, кто знал лишнее. Те, чьё молчание нельзя было купить, зато можно было изолировать.

И почти в каждом третьем приказе, прямо или через сопроводительные записи, проступало имя Ардена Рэвенхарта.

Иногда подпись.

Иногда личная отметка канцелярии.

Иногда сухое распоряжение о зачистке следов после временного содержания.

— Нет, — сказала Селена так тихо, что сама едва себя услышала. — Нет.

Харн не спросил, о чём именно она говорит.

Может быть, и так понял.

Она перевернула ещё лист.

И вот тогда увидела запись, от которой кровь отхлынула от лица мгновенно и полностью.

Год был старше почти на два десятилетия.

Имя девочки — Иара.

Возраст — восемь.

Статус — ребёнок из переселённой семьи, дальнейшему учёту не подлежит.

На полях — резкая помета рукой Эвелин: перевести в домашний список. Лично.

Селена смотрела на строчку слишком долго.

Иара.

Восемь лет.

Не дальняя родственница дома. Не просто женщина, которую Эвелин «не прогнала». Один из тех детей, которых дом вырвал у окончательного молчания.

Харн медленно выругался.

— Значит, девчонка всё это время жила у Эвелин не потому, что ей больше некуда было идти, а потому что именно здесь её однажды и вытащили из их счёта.

Селена закрыла глаза на мгновение.

Вот почему Иара смотрела на дом не как на работу. Как на часть собственного тела. Вот почему знала, чем пахнет страх в белом крыле. Вот почему в её голосе всегда было больше, чем просто суровость выжившей.

— И она, наверное, сама не знает всего, — сказала Селена.

— Или знает слишком много и молчит, — отозвался Харн. — Что тоже бывает.

На последнем листе лежала отдельная вклейка — поздняя, гораздо аккуратнее других. Официальная помета Совета: объект у Чёрного перевала сохраняет особый режим секретности. Любые сведения о перемещении семей, детей и сопровождающих лиц подлежат слиянию с общим северным убытком и отдельному разглашению не подлежат.

Слиянию с общим северным убытком.

Селена чувствовала, как внутри растёт не просто ярость — ясность. Та страшная ясность, после которой человек уже не может сделать вид, что не видел.

Арден не создал эту систему с нуля.

Он пришёл в место, где зло уже умели называть разумной мерой, и сделал его удобнее, чище, эффективнее. Лазарет стал не убежищем, а ширмой. Белое крыло — не защитой, а комнатой, где люди исчезали из учёта. А те, кого всё же не добили до конца, выходили в мир уже не свидетелями, а «проклятыми», которых удобнее было бояться, чем слушать.

— Мы берём всё, что можем переписать, — сказала она.

— До рассвета?

— До рассвета.

Они писали почти до боли в пальцах.

Харн ворчал, щурился, ругался на столичный почерк и дрянной свет лампы. Селена переписывала имена, даты, пометы Эвелин, отдельные распоряжения Ардена, номера сопроводительных списков. Всё, что могло пережить случайный пожар, пропавший ящик, внезапно затопленный архив или чиновничье решение о том, что бумаги устарели и их стоит отправить в печь.

К утру у неё болели виски, ломило плечи, а внутри было чувство, будто она не ночь провела за столом, а голыми руками раскапывала братскую могилу.

Когда они вышли из архивного крыла, столица уже бледнела перед рассветом.

Музыка давно стихла.

Лакеи сонно переставляли вазы в коридорах. Где-то далеко хлопнула дверь. Мир возвращался к своему обычному утру, не подозревая, что в руках у Селены лежит не просто копия старых реестров, а доказательство того, что её дом годами был местом не чудовищ, а хорошо организованной человеческой подлости.

Обратная дорога на север показалась короче.

Не потому, что тракт стал легче. Просто теперь каждая миля была наполнена смыслом, который не давал усталости окончательно овладеть телом. Харн дремал на козлах, ругаясь даже сквозь сон. Селена сидела в карете, сжимая свёрток с бумагами так, будто тот мог исчезнуть сам собой, и всё время возвращалась к одной и той же записи.

Иара. Восемь лет. Дальнейшему учёту не подлежит.

Тётя Эвелин, конечно же, вытянула её из общего счёта. Конечно же, промолчала. Конечно же, сделала это не из любви к красивым признаниям, а потому что иначе ребёнок остался бы просто строкой на полях.

Селена думала об этом и всё яснее понимала цену той правды, которую держала в руках.

Она могла ударить ею.

Могла вытащить на свет не только