После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

Когда поняла — кровь в висках ударила слишком резко.

— Почему моя фамилия?

Эдрик покачал головой.

— Этого я не знаю. Но если хотите понять, что именно Арден так долго прятал за Чёрным перевалом, одного приказа мало. Вам нужен реестр.

Музыка за их спинами вдруг показалась ей далёкой, фальшивой и ненастоящей.

Словно весь этот бал на самом деле был устроен лишь затем, чтобы заглушить один-единственный вопрос, который теперь вставал перед ней в полный рост.

Почему фамилия Вэр стояла там, где перечисляли исчезнувших детей?

Эдрик вложил лист ей в руку и тихо сказал:

— Сегодня я уже сломал его игру. Остальное — за вами.

Он ушёл прежде, чем она успела остановить его.

Селена осталась среди света, музыки и кружения чужих тел, с маленьким листком в ладони и новым холодом внутри. Столица лгала так красиво, что порой сама начинала верить в собственную чистоту.

Но под этой позолотой уже проступала трещина.

И теперь она знала, где искать следующую.

С маленьким листком в ладони Селена не сразу вышла из дворца.

Музыка продолжала литься по залам, пары кружились под светом люстр, шёлк шуршал, бокалы звенели, и всё это было настолько привычно, настолько вылизано до блеска, что казалось — ничего важного за этими стенами никогда не случалось и случиться не могло. Будто только что в соседней комнате не решали, кому позволено считать живых людей временной помехой, а кого можно объявить безумной, если она мешает красиво и вовремя.

Она стояла у высокой колонны, чувствуя под перчаткой острый сгиб бумаги, и смотрела на толпу, будто в первый раз видела столицу такой, какой та была на самом деле. Не величественной. Не непобедимой. Просто слишком давно уверенной, что любой чужой страх можно превратить в порядок, если назвать его нужным словом.

— Леди Вэр.

Она обернулась.

Харн стоял в тени арки, неуклюже чужой на фоне отполированного света, в тяжёлом плаще, с лицом человека, который за один вечер успел возненавидеть весь дворец ещё больше, чем прежде.

— Я думал, ты уже едешь обратно, — проворчал он. — А ты всё стоишь так, будто собираешься поджечь люстру взглядом.

Селена медленно подняла на него глаза.

— Мне нужен архивный ящик Совета.

Старик не моргнул.

— Отлично. А мне — новая нога и молодость. Что именно у тебя там?

Она протянула ему записку Эдрика.

Харн пробежал глазами несколько строк, скривился.

— Вот уж вовремя мальчишка решил стать честным.

— Он не мальчишка.

— Для меня все, кто ещё верят, будто признание может спасти душу, — мальчишки.

Селена забрала лист обратно.

— Поможешь?

— Нет, — сказал Харн.

И, выдержав ровно одну паузу, добавил:

— Если ты не объяснишь, почему мы должны лезть в советский архив в ту же ночь, когда генерал смотрит на тебя так, будто выбирает, чем именно отравить тебе завтрашнее утро.

Она невольно усмехнулась. Усталость уже сидела в костях, но именно эта грубая, живая прямота помогала не провалиться в ту пустоту, которая начиналась всякий раз после встреч с Арденом.

— Потому что если Эдрик прав, — тихо сказала Селена, — то там может быть ответ, почему моя фамилия стоит среди имён детей, которых официально не стало.

Харн перестал ворчать сразу.

Это было хуже любого восклицания.

— Пошли, — сказал он после короткой паузы.

Архив Совета не находился в главном крыле дворца.

Конечно.

Самые грязные бумаги не любят музыку.

Они спустились по боковой лестнице, миновали пустой коридор с тёмными гобеленами, потом ещё один, уже без украшений, с узкими окнами под самым потолком. Здесь пахло не воском и духами, а пылью, сухой древесиной и холодным камнем. Музыка сюда долетала тускло, будто из чужой жизни.

У решётчатой двери сидел архивный сторож — седой человек с плоским лицом и глазами, в которых давно не осталось любопытства, зато чудесно сохранилось понимание того, когда лучше не задавать вопросы. Харн обменялся с ним двумя короткими фразами, которые со стороны звучали как ругань двух уставших стариков. Потом Селена положила на стол письмо Совета о праве на защиту интересов и записку с номером ящика.

Сторож прочёл. Один раз. Второй. Поднял глаза на неё.

— Это старый северный реестр, — сказал он. — Его редко спрашивают.

— Я знаю.

— И обычно не ночью.

— Значит, сегодня будет исключение.

Он долго смотрел на неё. Может быть, узнавал. Может быть, уже слышал вечерние шёпоты о жене генерала, явившейся в Совет не за милостью, а за правом спорить вслух. Наконец он встал, взял лампу и молча исчез за внутренней дверью.

Вернулся через несколько минут с плоским деревянным ящиком, стянутым ремнём.

На крышке мелом был выведен номер, совпадавший с тем, что дал Эдрик.

Селена провела пальцами по тёмному дереву.

Почему-то сердце ударило так, будто в ящике лежала не бумага, а чья-то живая рука, протянутая к ней из прошлого.

— Смотреть здесь, — сказал сторож. — Ничего не выносить. Ничего не ломать. Если что-то увидите, чего видеть не следовало, это уже не моя вина.

— Удобная позиция, — заметил Харн.

— С моим жалованьем — единственно возможная.

Когда они остались одни в узкой архивной комнате, Селена сняла ремень.

В ящике лежали три книги, сложенные аккуратно, почти благоговейно. Старый северный реестр перевозок. Журнал временного содержания. Дополнительные пометы по детскому списку.

Она открыла последнюю.

Поначалу буквы расплывались. Не от плохого почерка — от того, с каким упорством чья-то рука превращала живых детей в строки. Имя. Возраст. Путь. Откуда взят. Куда направлен. Итог. В нескольких местах графа «итог» была пустой, а на полях стояли короткие знаки карандашом, уже почти стертые временем.

Селена перевернула страницу.

И замерла.

На полях, рядом с тремя именами, стояло одно и то же: Е.В.

Не просто фамилия Вэр.

Инициалы Эвелин.

Она медленно выдохнула.

— Что там? — спросил Харн.

— Не