Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат - Лия Верес

обвила горло, не потребовала ответа. Просто легла поверх ленты на её запястье — рядом, как

материнская рука, которая не держит, а поддерживает.

Нэя заплакала.

Тайр стоял рядом, всё ещё держа её за руку. Лис подошёл к ним и прижался к сестре с другого

боку. Втроём они выглядели не наследниками альфы, не будущим стаи, не проблемой Совета.

Просто детьми, которые получили назад кусочек матери, украденный красивым словом “покой”.

Корвин сделал шаг к ним, но остановился.

Нэя заметила.

Она не позвала его. Но и не отступила дальше.

Иногда это уже было много.

Третья дорожка зажглась позже.

Лис посмотрел на неё и спрятался за Нэю.

— Я не хочу.

— Не пойдём, — сразу сказала я.

Эсма не стала возражать. Корвин тоже. Тайр прижал свою дощечку к груди и нахмурился, словно

готов был спорить с самой комнатой, если та потянет Лиса силой.

Но маленький очаг где-то в глубине детского крыла ответил тёплым светом. Я не видела его,

только почувствовала, как по полу прошла мягкая волна. Третья дорожка не стала ярче. Она

просто ждала.

Лис выглянул из-за Нэи.

— Если я не пойду, оно будет звать ночью?

— Может быть, — сказала Эсма.

Я бросила на неё взгляд. Хотелось защитить его от такого ответа, но она не жестокостью

говорила. Честностью.

— А если пойду? — спросил Лис.

— Тогда узнаешь, чьё место пытаются положить на твоё имя.

Он подумал. Очень серьёзно, как умел только он. Потом протянул мне руку.

— С вами.

Я взяла его ладонь. Маленькую, горячую, доверившуюся не до конца, но уже достаточно, чтобы

шагнуть.

Нэя взяла его с другой стороны. Тайр пошёл рядом, чуть позади. Корвин остался у порога. Лис

обернулся к нему.

— Ты тоже.

Корвин замер.

— Лис…

— Если это из-за взрослой клятвы, ты взрослый.

Тайр хмыкнул.

— Он прав.

Нэя кивнула.

Корвин медленно подошёл. Лунный дом не преградил ему путь, но весь зал насторожился. Имена

на полках зашептались без звука. Их свет стал внимательным.

Мы вошли в третью дорожку вместе.

Сначала ничего не происходило. Потом из самой дальней части комнаты, где полки уходили в

темноту, донёсся слабый стук. Одна дощечка пыталась сдвинуться с места, но не могла. Её

удерживала тёмная нить, натянутая куда-то за стену. Орис, стоявший у входа, ругнулся и

шагнул было к ней, но Эсма подняла клюку.

— Не трогать. Пусть имя само выберется.

Дощечка дёрнулась ещё раз.

Лис сжал мою руку.

— Оно злится.

— Нет, — сказала Эсма. — Его долго держали. Это не злость. Это усилие.

Нить лопнула.

Дощечка сорвалась с полки и упала на пол в центре круга. Не плавно, не красиво. С глухим

деревянным стуком, от которого Лис подпрыгнул.

Она была пустой.

Ни имени, ни записи, ни родового знака.

Только в самом низу едва светилась маленькая точка.

— Почему пустая? — спросил Корвин.

Эсма подошла ближе, опираясь на клюку.

— Потому что имя ещё не проявилось. Его пытались занять до того, как ребёнок сам дорос до

полного круга.

Лис смотрел на пустую дощечку так, словно перед ним была не вещь, а приговор.

— У меня нет имени?

Я опустилась перед ним на колени и сжала его ладонь.

— У тебя есть имя. Лис. Мы все его знаем.

— Но там пусто.

— Значит, туда никто больше не успел вписать чужое.

Эсма кивнула.

— Верно. Пустая дощечка — это не отсутствие ребёнка. Это его право не быть заполненным

чужой волей. У младших волчат второе имя проявляется позже, когда тень сама выбирает путь.

Кто-то хотел использовать пустоту раньше срока.

Лис обдумал это и вдруг сердито нахмурился.

— Нельзя. Она моя.

В тот же миг дощечка вспыхнула.

Не вся. Только по краю, тёплым мягким светом, похожим на огонь без пламени в его комнате.

На пустой поверхности проступила первая буква.

Л.

Потом исчезла, словно имя ещё не было готово открыться целиком.

Но трещина, которую я чувствовала связанной с кругом Лиса, стала тоньше. Не закрылась, но

отступила от середины. Мальчик заметил это не глазами, а всем телом: выдохнул, расправил

плечи и отпустил мою руку.

— Она моя, — повторил он уже тише.

— Да, — сказал Корвин.

Лис посмотрел на него.

— И ты не отдашь?

Корвин опустился на одно колено перед пустой дощечкой, не перед Лисом, будто признавал не

только сына, но и его право на то, что ещё не проявилось.

— Не отдам.

— Даже если скажут, что так лучше?

— Даже тогда.

Тайр стоял рядом, и я видела, как он проверяет каждое слово отца, как ищет привычную

слабину. Нэя держала дощечку матери. Лис смотрел на пустое дерево с первой исчезнувшей

буквой. Комната имён светилась вокруг нас, и в этом свете невозможно было спрятаться за

титулы.

Я думала, что на этом зал отпустит нас.

Но дом не закончил.

Пол под моими ногами вдруг стал тёмным. Не погас — именно потемнел, как зеркало перед

видением. Имена на стенах начали перестраиваться, уходить вверх, открывая дальний ряд,

которого раньше будто не существовало. Там лежали дощечки не светлые и не серые, а чёрные, с

тонкой серебряной каймой. Их было меньше. Каждая отделена от другой пустым промежутком.

— Эсма? — позвала я.

Старуха смотрела на дальний ряд с выражением, которого