Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

Связь просыпается за минуту до стука. Под рёбрами у меня вздрагивает второе сердце, сбивается, частит, и я словно вдыхаю вместе с ним морозный воздух, пахнущий хвоей. Я сижу на краю его кровати, в его покоях, в рубашке Клео, и держу на коленях забинтованные ладони. Я слушаю его удары и шепчу ему: «Иди ко мне». Потом в дверь стучат.

Он стучит в собственную дверь.

Сутки перед этим я просидела под другой.

Лекари унесли его со льда, и я держала его за руку до самой лечебницы. На пороге старший из них, седой фэйри с жёлтыми от мази ногтями, разжал мне пальцы по одному.

— Глаз Светлого Двора лопнул у него в кулаке, — сказал он. — Свет из трещины ушёл в Мастера. Мы выморозим его льдом. Связанная ляжет на этот лёд вместе с ним.

— Значит, лягу.

— Лёд возьмёт обоих. Мастер проснётся и спросит с меня за вас. Отвечать ему мне страшно.

Я открыла рот, чтобы торговаться. Он закрыл дверь.

Король поставил у двери стражу. Кровь Первых, которая этой ночью провернула замок между мирами, села на пол в коридоре и уставилась на бронзовую ручку.

Клео пришла через час. Она хромала, бедро у неё было перетянуто поверх штанов, в руках она несла одеяло, свою рубашку и банку мази. Мазь щипала. Клео намазала мне обе ладони, замотала их и бросила рубашку мне на колени.

— Платье у тебя сгорело до колен. Надевай.

Потом села рядом и вытянула раненую ногу поперёк коридора.

— Иди спать, — сказала она.

— Ты тоже.

Клео осталась.

Связь молчала весь короткий зимний день. Под рёбрами у меня лежала ровная пустота, и я трогала это место пальцами. Клео поймала мою руку и держала её у себя на колене до вечера, глядя в стену.

Розалин носила Каспиану воду. Стражи пропускали её без единого слова.

— Полукровку с кувшином пускают, — сказала я. — Кровь Первых с открытым замком сидит на полу.

Клео фыркнула, впервые за сутки.

В полночь Розалин шла по коридору с полным кувшином и встала посреди шага. Кувшин выскользнул у неё из рук и раскололся о камень. Вода побежала по полу к моим ногам. Розалин схватилась за горло, потом прижала пальцы к губам. Она смотрела на меня поверх пальцев, и губы под ними шевелились. Потом она подхватила подол и побежала прочь, мимо стражей, в темноту.

Клео смотрела на лужу.

— Полночь, — сказала она. — Сейчас дроу уводят Хранительницу вниз, по своим ступеням под Слезой. Королева сказала: судить её будет Подземье.

Я вспомнила Морриса у подножия лестницы под холмом: «Тени здесь слушают одну Бездну». Тени Дэвиана ушли от него там в первую же минуту.

Я смотрела в темноту, куда убежала Розалин, и молчала.

Под утро Клео подняла меня за локоть.

— Лекари говорят: на рассвете он встанет. Встанет — пойдёт к тебе. Жди там, где он будет тебя искать.

Я открываю дверь.

Он стоит на пороге. Белая рубашка лекарей расстёгнута до пояса, на левом плече под ней повязка с бурым пятном, правая ладонь замотана, пальцы левой блестят от мази. Ступни у него красные от камня и льда. Тени лежат у него на плечах, и по черноте бегут золотые нити. Золото светится. Свет ложится на косяк, на мои босые пальцы, на порог, где столько ночей ждали его тени.

Рубец на груди тонкий и светлый. Инея на нём нет.

— Ты стучишь в свою дверь, — говорю я.

— Хотел, чтобы ты открыла сама.

— Лекари тебя отпустили?

— Лекари велели лежать до полудня. — Он переступает порог. — Я лежал на их льду до рассвета. Лёд растаял. Я встал.

— Босиком.

— Сапоги я оставил им. Это забрал.

Он разжимает левый кулак. На ладони лежат мои ключи на брелоке с котом. Под ними белеют старые круглые ожоги с бородками, а у основания большого пальца, рядом с полумесяцем моего укуса, розовеет свежий.

— Ты нёс их в кулаке через весь Двор.

— Нагрудный карман остался на рубашке. Рубашку с меня срезали лекари.

Он кладёт ключи на стол у окна. Они звякают о дерево. Кот ложится мордой вверх.

Я подхожу и бью его забинтованным кулаком в грудь. Ладонь под бинтом вспыхивает болью.

— Ты упал, — говорю я. — Упал мне на колени и замолчал. На сутки.

Он ловит мой кулак и прижимает его к рубцу. Рубец тёплый. Весь, от ключицы до рёбер, и под ключицей тоже.

— Молчал лёд, — говорит он. — Я лежал под ним и слушал тебя. Ты звала.

— Сутки звала.

— Я слышал каждый раз. Лёд держал крепче.

Под рёбрами у меня бьются два сердца, моё и его. Его сбивается чаще.

— Сядь, — говорю я.

Он поднимает бровь.

— Сядь, Мастер.

Он садится в кресло у жаровни. Тени стекают с его плеч на пол и ползут ко мне по камню.

Я наливаю воду из кувшина в медный таз и ставлю его на угли. Пока вода греется, я разматываю бинты. Кожа под ними красная, в волдырях. Порез поперёк правой ладони, от мизинца к большому пальцу, затянулся бурой коркой. Дэвиан рычит.

— Твои руки.

— Мои. Сиди.

— Тебе больно. Я это слышу.

— Тебе тоже. Поделим.

Я снимаю таз с углей краем рубашки, ставлю у его ног и опускаюсь на колени.

Он задерживает дыхание. Я слышу это под рёбрами.

Я беру его левую ступню в ладони. Она ледяная. На подошве ссадины, по пятке тянется царапина: он шёл босиком по льду коридоров от лечебницы до своей двери. Я лью воду из горсти. Он выдыхает сквозь зубы. Тени обвивают мне запястья и лежат там тихо, и золото в них тёплое.

— Мастер Теней сидит в кресле, — говорит он хрипло, — а Кровь Первых моет ему ноги. Двор бы посмотрел.

— Пусть смотрит.

Я мою вторую ступню. Пальцы у него длинные, на большом белеет старый шрам. Я целую его. Дэвиан хватается за подлокотники.

— Ева.

— Сиди.

Потом я встаю и снимаю с него рубашку. Он поднимает руки и морщится от плеча. Повязку я отмачиваю водой и снимаю виток за витком. Под ней дыра от стрелы, лекари стянули её чёрной нитью. Кожа вокруг вздулась и горит под пальцами. Я промываю края тряпицей. Он смотрит на меня снизу вверх и молчит.

Правую ладонь я разматываю последней. Порез идёт поперёк, от мизинца к большому пальцу. У меня порез на той же ладони и по той же линии.

— Лунный нож, — говорит он.

— Осколок.

Я кладу свою ладонь на его. Порез ложится на порез. Он шипит, и