Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

Я мою его шрамы по одному: след ножа Летнего Двора на боку, след стрелы светлых, ожог-звёздочку, сбитые костяшки, полумесяц моего укуса, ожоги от ключей и красную полосу на левых рёбрах, где столько дней лежала моя юбка. Тряпица темнеет от его крови и светлеет в тазу.

Потом я веду ладонью по рубцу, от ключицы через грудь до рёбер. Рубец тёплый. Я наклоняюсь и целую начало, под ключицей, где три века жил лёд, а с рассветного Совета сидела клятва. Кожа там горячая под губами.

Дэвиан вздрагивает всем телом.

— Тёплый, — говорю я ему.

— Твой, — говорит он.

Я остаюсь перед ним на коленях, но теперь только затем, чтобы он не видел, как дрожат мои обожжённые руки.

— Ева.

— Сиди, Мастер. Сегодня я сама решаю, когда тебе можно встать.

Он осторожно берёт меня за плечи и помогает подняться. Мы добираемся до кровати, не отпуская друг друга. Он целует мои забинтованные ладони, замечает синяк на запястье и царапины на плече.

— Мои, — говорит он.

— Твои. Я держала.

Дэвиан прижимается ко мне лбом. На щеке у меня появляется тёплая капля. Он плачет — без стыда, даже не пытаясь отвернуться.

— Что? — шепчу я.

— Всего слишком много. И тебя, и тепла. Триста лет я мёрз.

Я касаюсь его тёплого рубца.

— Я люблю тебя, — говорит он.

— Повтори.

— Я люблю тебя. Привыкай.

Связь распахивается до самого дна, и оттуда приходит женский голос — колыбельная из Слезы, бабушкина мелодия. Между строками она зовёт мальчика у двери из чёрного камня. Я слышу имя целиком.

— Саэрек, — говорю я.

Все тени в комнате вспыхивают золотом, освещая старую карту и ключи на столе. Он вскидывает голову, узнавая в звуке что-то старше своего нынешнего имени.

«Авелин», — отзывается его голос внутри меня.

Золото в тенях бледнеет и светится ровно. Он берёт мою правую руку и целует порез. Потом поворачивает ко мне свою левую ладонь и показывает полумесяц под большим пальцем.

— Двор под фонарём, — говорит он. — Ты шла домой с ключами в кулаке. Я вышел из тени, и ты укусила меня вот сюда. До крови.

Он проводит моим пальцем по шраму.

— Я же говорил, что запомню тебя.

— Я решила, что это угроза.

— Тогда я и сам так решил.

Я смеюсь. Он слушает мой смех и молчит, а потом трётся щекой о мою ладонь.

— Скажи его ещё раз, — говорит он. — Имя.

— Потом.

— Ты сказала фэйри «потом».

— Я наземница. Нам можно.

— Я тебе это припомню.

— Попробуй.

Потом мы ложимся, и он засыпает первым, на спине, с моей ладонью на рубце. Тени ложатся по краю кровати. Я лежу и прислушиваюсь к биению его сердца у себя под рёбрами. Оно бьётся ровно.

Когда в окне светлеет снег, в дверь снова стучат.

Дэвиан открывает глаза. Тени стекают с кровати и встают у порога. Я натягиваю его рубашку, белую, лекарскую, с бурым пятном на плече, и иду к двери босиком.

На пороге стоит Розалин.

Серую повязку она сняла. Волосы у неё светлые, до плеч. Подол мокрый. Серебряные кольца на запястьях она крутит пальцами. Глаза у неё красные, и смотрит она мне прямо в лицо, первый раз с той ночи в северной башне.

— Я могу говорить, — говорит она. — Обо всём.

Она сглатывает.

— И первое, что я скажу: одну из них госпожа Слезе не отдала. Её увезли на юг. Живой.

Ева

Мои ключи лежат на столе между нами. Дэвиан говорит, что откроет мне путь домой.

— Сегодня, — говорит он. — Или в любой день, какой ты назовёшь.

Он сидит напротив, в чёрной рубашке, застёгнутой до горла. Плечо под ней перевязано заново. Тени лежат у него за спиной на спинке стула, и золото в них светится слабо.

Розалин ушла недавно. Её кружка с водой стоит у края стола полная.

Говорила она долго. Сидела на краешке стула, крутила кольца на запястьях, и каждое слово выходило у неё с трудом, через горло, отвыкшее от всего, кроме воды и платья.

— Девяносто первую звали Тесса, — сказала она. — Госпожа налила ей вина. Всем она наливала одно вино. Потом взяла у неё одну чашку крови и вылила в Слезу. Слеза выпила чашку и затихла.

Я вспомнила Зал Эха внизу, трещины из одной точки и последнюю, короче остальных.

— Под утро пришли светлые в серых плащах поверх золота. Госпожа сказала им: принцу нужна одна живая. Они завернули Тессу в плащ и унесли к южной калитке. Фонарь им несла я.

— Для чего принцу живая? — спросил Дэвиан.

— Госпожа держала моё имя, Мастер. Свои мысли она держала при себе.

Дэвиан долго молчал. Потом сказал:

— Тесса молчала всю дорогу. На переправе держала меня за рукав.

Розалин кивнула и поднялась.

— Мне позволили говорить о воде, — сказала она, — потому что воду носила я. После каждой ночи я несла к Слезе кувшин и отмывала лёд. В полдень соберётся Совет, и я скажу им всё и назову всех.

Теперь между нами одни ключи.

— Слеза открыта, — говорит Дэвиан. — Дорога, по которой я тебя привёл, тоже. Я проведу тебя тенью до твоего двора, до фонаря, до двери на седьмом этаже.

— А ты?

— Я вернусь сюда. Тесса у Эллиана. Она видела, как работала Слеза; принц может использовать её знания. Я выясню, зачем она ему нужна, прежде чем он доберётся до тебя.

Я беру со стола брелок с котом и кручу его в пальцах. Кот облез на ушах. Я купила его в переходе у метро за сто рублей.

— Ты всё решил.

— Решаешь ты. Я открываю дверь.

Над Двором бьёт полуденный колокол.

Я сгребаю ключи в ладонь, обожжённую, в свежем бинте, и прячу их под левую манжету, туда, где жил осколок. Платье на мне из зимней ткани, серебряное, его утром принесла Клео. Рукава серебряные. Пока.

— Отвечу после Совета, — говорю я.

Днём зал Совета светлый. Солнце падает в высокие окна и ложится на лёд пола, отмытый до блеска. Лунного ножа на полу больше нет. Слеза стоит на своём постаменте, постамент прозрачный, и в глубине под ним темнеют ступени из чёрного стекла. У ступеней стоят дроу с копьями и смотрят в зал.

Кресла Вариуса и Морвен пустуют, остальные старейшины сидят между ними.

Во главе стола сидит Кайрен. Лира стоит у его плеча. Каспиан полулежит на скамье у стены: