Gold Dust Woman - Мэнди Бэкс
— Оуэн не очень хорошо переживает наш разрыв, — говорит Деми.
— Это проблемы Оуэна. Только не говори мне, что тебе жалко этого придурка.
Деми качает головой с мягкой улыбкой. В ней есть какая-то тихая насмешливость, словно ничто не бывает настолько серьезным, каким его делают другие. Блу, кажется, полная ее противоположность — по крайней мере, когда дело касается всего, что может угрожать комфорту или безопасности Деми. Мне нравятся их отношения, но тут я, пожалуй, на стороне Блу.
Не то чтобы они спрашивали моего мнения. Не то, чтобы они вообще знали, что я здесь и имею какое-то мнение.
— Нет. Я просто говорю, что все произошло недавно, и уверена, он отстанет, когда привыкнет к мысли, что меня больше нет рядом, — отвечает Деми.
— Такие парни сами по себе никогда не отстают.
Деми берет Блу за руку и переплетает их пальцы. Я замечаю маленькие изящные татуировки на руках Деми. Тонкие линии тянутся вдоль пальцев, а на ногтях, длинных и острых, черный маникюр. В голову проникает мысль, которая больше похожа на желание, чем на обычную фантазию.
Эти ногти скользят по моим волосам, нежно царапают кожу головы, щекочут шею сзади, впиваются в спину.
Господи Иисусе, Тристан.
— Я держу тебя за руку, пока говорю это, — с лукавой усмешкой произносит Деми, заставляя Блу закатить глаза. — Мне не нужна вторая мамочка…
— Фу. Не говори «мамочка».
Деми смеется, и этот звук едва меня не убивает. Такой красивый смех. Такой искренний. Такой живой.
— Ладно, — продолжает она. — Я хочу сказать: просто доверься мне. Я сама разберусь со своим дерьмом. Я справлюсь.
Блу опускает взгляд, слегка пристыженная.
— Я знаю. Просто ты у меня… — она обрывает себя, и я чувствую, как от нее накатывает волна глубокой, страшной печали.
— Я все, что у тебя осталось? — тихо заканчивает за нее Деми.
Я вдруг чувствую себя невероятно бесцеремонным. Очевидно, я стал свидетелем очень болезненного, очень личного момента между двумя людьми, которые провели вместе всю жизнь. Я не знаю, что случилось, отчего сестре Деми так грустно или почему она чувствует, будто Деми — это все, что у нее осталось, но я ощущаю трагедию между ними. Я узнаю это чувство, потому что сам пережил трагедию. У него есть совершенно определенное ощущение. Острое. Окончательное. Непреодолимое.
— Ты ведь понимаешь, что это неправда? У тебя есть я, но еще есть тети и Майк.
Майк?
Уголок рта Блу приподнимается.
— Я люблю эту чертову собаку.
— И Ноа…
— Ладно, ладно, поняла. Все равно сейчас речь не обо мне. Речь о тебе и об этом твоем мудаке-бывшем.
Деми усмехается.
— Да. Вернемся к мудаку.
— Я доверяю тебе. Знаю, что ты сама справишься и с собой, и с ним. Просто будь осторожна. А если понадобится подкрепление — зови меня.
— Если я тебя позову, нам, скорее всего, придется прятать труп, — невозмутимо произносит Деми.
Блу пожимает плечами.
— И?
Деми разглядывает свои длинные ногти.
— Этот маникюр не переживет захоронения.
— У меня есть измельчитель древесины, а живу я у моря. Закапывать его не придется.
— Отлично, — кивает Деми так, будто они только что обсудили совершенно обычную вещь.
Господи. Сестры Сент-Джеймс пугают меня до чертиков.
5

Деми
Шум в доме вырывает меня из глубокого сна, и сердце подступает к горлу. Я резко сажусь в постели и вглядываюсь в темноту новой спальни. Я спала так крепко, что, открыв глаза, немного теряюсь в непривычной обстановке. Я ожидала проснуться в бежевой спальне, которую делила с Оуэном. Лунный свет струится сквозь готические арочные окна, а легкий ветер колышет тяжелые шторы. Обои в этой комнате — одни из моих самых любимых во всем доме: черные, с приглушенно-золотистым филигранным узором. Но глубокой ночью они поглощают весь свет, делая пространство еще темнее, а тени — резче.
Инстинктивно я подтягиваю одеяло к подбородку, как ребенок, который боится монстра под кроватью.
Или призрака в собственном доме.
Миттенс, которая обычно спит у моих ног или под одеялом рядом со мной, сидит перед дверью неподвижно, словно статуя, и не сводит с нее глаз. Пульс учащается. Это ненормально.
Я шепотом зову ее, и она медленно поворачивает голову в мою сторону. Золотые глаза жутковато вспыхивают в темноте. Она один раз мяукает, а потом снова поворачивается к двери. По коже бегут мурашки.
Жужжание телефона на прикроватной тумбочке в такой тишине кажется оглушительным, и я вздрагиваю, судорожно втягивая воздух. Тянусь к нему.
Неизвестный номер.
В три часа ночи? Серьезно?
Звонок обрывается, не успев прозвучать во второй раз, и экран гаснет. Я нажимаю на него, но ничего не происходит. Затем на экране появляется маленькое белое яблоко — универсальный символ перезагрузки, — и его яркость почти ослепляет. Каким-то образом телефон сам перезагрузился посреди звонка. Тоже ненормально.
Шум, который меня разбудил, снова эхом разносится по дому, и я едва не выпрыгиваю из собственной кожи. Резкий грохот и звон, от которого зубы сводит. Кажется, звук доносится откуда-то снизу, возможно, со стороны входной двери, но в этом доме он разносится, словно в кинотеатре, так что источник может находиться где угодно.
Я вдруг чувствую, как меня поглощают огромные размеры Мэнора. Это место такое большое, а я всего лишь один человек, чужачка, у которой нет никакой связи с историей, живущей в этих стенах. Я думаю о том, не бунтует ли сам дом против моего вторжения или не пытается ли живущий здесь призрак от меня избавиться.
Сорок семь лет здесь