Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Вас за это…

— За это меня не посадят. Меня знают. Меня будут долго и очень внимательно спрашивать, зачем мне понадобился чужой паспорт, и я не смогу ответить, не назвав тебя.

Он повернулся.

— Так что до рассвета, Надя. Дай мне причину не спускаться. Настоящую, а не «мне нужно подумать».

Я лежала в чужих носках, в чужой одежде, на чужой горе, и меня в очередной раз спасали, кормили, лечили и теперь еще собирались за меня пойти сдаваться в полицию.

— Где мои ботинки?

— Надя.

— Ботинки где.

Он не ответил, и я поняла, что они сушатся у печки, потому что все у него сушится у печки.

Я спустила ноги на пол. Левая встала нормально. Правую я опустила осторожно, носком, и боли не почувствовала, и это меня обмануло.

Я встала.

Первый шаг вышел. Я даже успела подумать, что все не так страшно, что до тропы я как-нибудь доползу, а вниз всегда легче, чем вверх.

На втором шаге нога перестала существовать.

Я не почувствовала, как падаю. Я почувствовала, как меня перехватывают: ладонью под ребрами, второй ладонью между лопаток, и пол ушел и вернулся. Он поймал меня грубо, как ловят мешок с картошкой, да я сейчас так себя и ощущала – мешком с картошкой.

Мы стояли так секунду. Может, две.

Через тонкую термуху я чувствовала, какая у него горячая ладонь. Он чувствовал, как я дышу, потому что дышала я плохо. Мы оба это знали и оба сделали вид, что ничего не происходит, потому что признать было нельзя, а не признавать становилось все труднее.

— Держись, — сказал он ровно.

— Я держусь.

Он донес меня до топчана, посадил и убрал руки первым.

Я смотрела на свою замотанную до ступни ногу и думала, что меня остановил не он. Меня остановило собственное тело, которое сказало «нет» раньше, чем я успела что-то решить.

Мура поднял голову с лап, посмотрел на нас обоих и вздохнул.

Гиоргий пришел, когда за окном стало синеть.

Мура услышал его метров за двести, встал и сел у двери, не рыча. Дато отодвинул засов, и в балаган вошел холод, а следом человек, которого я помнила курящим за рулем на слепых поворотах.

Он не прошел от двери.

Дато дал ему кружку и половину лаваша. Гиоргий взял хлеб, зажал в кулаке и так и продержал все время, пока говорил, ни разу не откусив.

Говорил он по-свански, глядя в пол между нами, и Дато переводил через фразу, коротко, иногда явно короче, чем было сказано.

Банкомат возле аптеки не выдал денег.

Вот с чего все началось. Гиоргий отправил его к банкомату, потому что сказал, что не берет карту, а банкомат оказался пустой, третий день без инкассации, и русский вернулся через две минуты вместо четырех.

— Он открыл дверь и увидел, — сказал Дато.

— Что именно увидел?

Дато переспросил. Гиоргий ответил длинно, показывая ладонями, и я поняла раньше перевода, Гиоргия застали с поличным.

— И что он сделал?

— Ничего.

Я подняла голову.

— В смысле ничего?

— В прямом, — сказал Дато. — Сел на корточки в проеме, вынул файл, пересчитал документы, положил обратно. Сам застегнул стропы. Потом взял рюкзак и вышел из машины.

Я слушала и чувствовала, как у меня холодеют руки.

Гиоргий заговорил снова, и голос у него изменился, стал ниже и злее. Дато слушал, и лицо у него делалось все более неподвижным.

— Это все, что дальше?

— Он вышел на площадь, — сказал Дато. — Там утренние. Магазин открывается в семь, человек десять стояло. Он поднял руку и позвал их. По-русски, громко. Кто-нибудь говорит по-русски, подойдите.

— И?

— И сказал при всех, что у него в горах пропала жена. Что он вторые сутки ее ищет. И что пока он ищет жену, местный водитель лезет к нему в сумку.

Я сидела очень прямо.

— Он назвал его вором?

— Он не сказал этого слова. — Дато помолчал. — Он сказал: я не хочу никому портить жизнь, я просто хочу найти жену. Он попросил не вызывать полицию.

— Господи.

— Да.

— И тогда полицию вызвали они.

— Да, те приехали через пятнадцать минут, — сказал Дато.

Я закрыла глаза.

Я семь лет спала с этим человеком и никогда не видела его истинного лица. Оказывается, оно самое отвратительное на свете.

— Переведите ему, — сказала я. — Я не знаю, как у вас правильно. Просто переведите, что я перед ним в долгу и что этот долг я отдам.

Дато перевел и Гиоргий выслушал, кивнул один раз, коротко, и полез за пазуху.

Он доставал что-то долго, и я успела подумать, что это деньги или ключи. Он вытащил обычный пакет из-под хлеба. Внутри лежал сложенный вчетверо лист.

— Он вышел из машины и почувствовал, что в рукаве что-то мешает, — сказал Дато. — Оно прилипло к мокрой руке. Он не знает, что это. Он сказал, что не будет смотреть чужое.

Гиоргий положил пакет на ящик и отступил на шаг, к двери.

Я взяла лист. Он был влажный и холодный, бумага размякла на сгибах, и разворачивала я его целую вечность, потому что содранные подушечки пальцев не хотели цеплять край.

Первым я увидела логотип.

Не прочитала, а именно узнала. Серо-синий, с той самой засечкой на второй букве, из-за которой два года назад в нашей переговорке орали друг на друга взрослые люди. Мы тогда