Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Ниже стояло название документа. Полис страхования жизни и от несчастного случая на время путешествия.

Ниже графа со страховой суммой. Я пересчитала нули один раз и не поверила. Пересчитала второй.

Двадцать пять миллионов рублей.

Ниже графа «застрахованное лицо». Мои фамилия, имя, отчество, дата рождения, номер загранпаспорта. Все верно до последнего знака. Ниже графа «выгодоприобретатель».

И там стояло его имя. Полностью, с отчеством, как в паспорте.

Я подняла глаза. Дато стоял рядом и читал через мое плечо, и лицо у него было каменное.

— Смотри дальше, — сказал он очень тихо.

Дата оформления.

Второе июня.

Я смотрела на эти цифры и не понимала, почему они меня не отпускают. Потом поняла.

Одиннадцатого июня он пришел с работы, бросил ключи в блюдце и сказал: ты же хотела куда-то поехать, ну поехали.

Я это помню поминутно. Я стояла в коридоре с полотенцем в руках, у меня были мокрые волосы. Я ушла в ванную и там немножко поплакала, тихо, чтобы он не слышал, потому что решила, что он наконец меня услышал.

Одиннадцатого он позвал меня в Грузию.

Второго он уже застраховал мою жизнь в свою пользу.

Девять дней. Он девять дней ходил по нашей квартире, спал рядом, чистил зубы моей пастой, смотрел свои походные ролики. А бумага уже лежала в его папке, и я в это время думала, как бы начать разговор, чтобы он не закрылся.

Внизу листа была строка для подписи застрахованного лица.

Там стояла подпись.

Похожая. Очень похожая, кто-то старался: тот же наклон, та же петля в конце.

Только я никогда не отрываю руку в середине фамилии. Меня отучили от этого в первый же месяц работы, когда я подписывала по сорок актов в день, и с тех пор у меня это на автомате, одним движением, не думая.

Здесь рука отрывалась. Дважды.

— Это не моя подпись, — сказала я.

Голос вышел ровным и чужим.

— Я эту бумагу вижу первый раз. Он мне ничего не давал подписывать.

В правом нижнем углу бланка стоял маленький синий штамп агента. Я скользнула по нему взглядом, машинально, как читаю все мелкое, потому что мне за это десять лет платят. Фамилия оформителя. Женская, ничего не значащая.

Ветрова Е. А.

Я перевернула лист. С обратной стороны шли условия мелким шрифтом и таблица с периодом покрытия. Период начинался за сутки до нашего вылета.

Дато забрал у меня лист, аккуратно, за самый край.

— Убери и никому не показывай.

— Дато, это же…

— Это единственное, что у тебя есть. И оно бумажное.

Он завернул полис обратно в пакет и отдал мне в руки.

— Сейчас он думает, что полис лежит в файле между паспортами, — сказал он. — Он утром пересчитал документы, но считал он паспорта, а не листы. Как только он откроет файл нормально, он поймет две вещи. Что бумаги нет и что она пропала ровно в те минуты, когда чужой человек копался в его рюкзаке.

— То есть если полис всплывет…

— То он всплывет из рук вора, — сказал Дато. — На которого уже написано заявление.

Мы оба медленно повернули головы к двери.

Гиоргий стоял на том же месте, с хлебом в кулаке, и не понимал по-русски ни слова. Но он понял, что мы на него смотрим, и сделал полшага назад, к порогу.

Я сидела с пакетом на коленях и в первый раз за двое суток думала не о том, как мне больно, а о том, что я буду делать.

Мысли шли неровно, скакали, половина была бредом, но одна вещь была ясная.

Просто развод меня не устроит. Я это сказала ему еще ночью и, кажется, тогда не понимала, что говорю. Полис на двадцать пять миллионов, оформленный за девять дней до приглашения в горы, с подделанной подписью, еще не доказывал попытку убийства. Но впервые у меня было что-то кроме собственных слов.

— Дато.

— М.

— Вы просили дать вам причину не спускаться на рассвете.

Он посмотрел на меня.

— Вот причина, — сказала я и положила ладонь на пакет. — Если вы завтра придете в отделение и скажете, что просили Гиоргия залезть в чужую сумку, то через два часа он будет знать, где я, и через три будет знать, что я эту бумагу видела. И тогда у меня не останется ничего.

Дато молчал.

— Мне не нужно, чтобы вы врали, — сказала я. — Мне нужно, чтобы вы подождали. Сутки.

— Гиоргий не может ждать сутки.

— Гиоргий пусть говорит правду, — сказала я. — Всю. Что полез в сумку, что не взял ничего, что виноват. Один пункт пусть уберет: имя того, кто просил.

Я сама услышала, как это прозвучало.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил Дато.

— Понимаю.

— Хорошо, что честно.

Рация затрещала минут через двадцать.

Дато снял ее с крюка, отошел к окну и ответил односложно. Слушал долго. Потом сказал что-то очень короткое и опустил руку.

Я поняла по его спине раньше, чем по словам.

— Он не уехал, — сказал Дато.

— Куда он должен был уехать?

— Никуда. Он в отделении с трех часов. Пишет заявление.

— Про Гиоргия.

— Два заявления, — сказал Дато. — Первое про Гиоргия. Второе про то, что в горах пропала его жена и он вторые сутки не может добиться, чтобы ее искали.

Я