Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Я же перестала дышать вообще.

Он постоял так немного, потом стукнул костяшками по фляге, как стучат по арбузу на рынке, и сказал что-то короткое, и оба засмеялись, а Дато ответил, и по голосу я решила, что разговор про сыр: сколько, когда снял, почему не привез вниз.

Шаги ушли обратно к печке.

Дальше говорил один старший, размеренно, как зачитывают вслух документ. Я лежала и вылавливала из чужой речи то, что могла узнать.

Гиоргий. Два раза Местиа. Потом слово, которое я теперь узнала бы из тысячи.

Стрельцов.

Он произнес его с ударением не туда, и от этого стало только противнее. Потом он сказал: Надежда. И еще раз, медленнее: На-деж-да.

Дато ответил длинно. В первый раз за все дни длинно. Я не поняла ни слова, но услышала главное: он ни разу не поднял голос.

И тогда младший сказал что-то совсем обыденное, между делом, и в балагане стало очень тихо.

Я досчитала до трех.

Потом Дато сказал что-то, чего я не поняла.

Позже я спросила, что было. Он объяснил: младший увидел на полке у печки перчатки. Мои, розовые, идиотские, купленные в Шереметьево за четырнадцать тысяч, которые сушились там с первого вечера и о которых мы оба забыли, потому что они лежали не на полу, а наверху, на виду.

И тут снаружи, еще далеко на тропе, раздался женский голос. Мура рванул к двери и взвизгнул.

Дато сказал что-то, и одно слово я поняла. «Да» — сестра по-грузински. Сестра приехала?

Голос приближался быстро. Женщина кричала что-то радостное на весь склон, и у меня внутри все оборвалось. Мура метался у двери и скулил. Огромный кавказец, который смотрел на людей, как таможенник, сейчас вел себя как щенок.

Дверь распахнулась, и в балаган с порывом ветра влетел этот голос.

Женщина говорила громче, чем трое мужчин вместе взятые, она сначала обняла собаку, потом, судя по звуку, Дато, и что-то у нее упало и покатилось под лавку. Потом она взялась за полицейских. Младшего она, похоже, знала с детства, потому что назвала его каким-то именем, от которого он немедленно начал оправдываться, а старшему сказала что-то такое, отчего оба захохотали, и старший стал отнекиваться, а она уже гремела пакетами, и через минуту на стол легло что-то тяжелое и мягкое, завернутое в полотенце.

Хачапури. Я узнала запах даже через бурку, даже через овчину, даже через сорок минут ужаса. Она приехала среди ночи в горы, и первое, что сделала, это развернула полотенце и решила накормить полицию.

И только потом, когда все уже кончилось, я поняла, как нам повезло. Она вошла в ту самую минуту, когда младший разглядывал на полке мои перчатки. Дато не пришлось ничего придумывать. Придумывать пришлось бы через десять секунд.

Такое везение выпадает раз в жизни, и мы его только что потратили.

Сидели они еще минут двадцать. Она разливала, подкладывала, что-то спрашивала про чью-то мать и получала ответ, и еще раз про чью-то мать, и еще раз получала ответ. Один раз она с ними даже поспорила, и голос у нее взлетел так, что задребезжало стекло в лампе.

Потом старший сказал длинную фразу, в которой было слово «Дато» и слово, похожее на «прости», и голос у него был усталый.

Они ушли.

Внизу завелся мотор, и звук пополз по серпантину вниз, и только тогда я разрешила себе вдохнуть нормально.

И тут же поняла, что рано.

Дато вышел провожать их до тропы. В балагане осталась она.

Мура прошел по половицам, размеренно, до перегородки, лег и привалился спиной к доскам. Я почувствовала спиной, какой он тяжелый.

Пауза.

— Мурико, — позвала она.

Мура не встал. Она сказала ему что-то ласковое, длинное, певучее. Мура упрямо не вставал. Тогда она пошла к нему.

Я успела только вжаться в стену.

Бурку с меня сдернули одним движением, в глаза ударил свет от лампы, и надо мной стояла женщина.

По виду едва ли старше меня. Красная куртка нараспашку, под ней что-то мягкое и явно недешевое, серьги длинные, до плеч, волосы черные и такие густые, что я даже в своем плачевном состоянии успела позавидовать. В одной руке она держала пакет, в другой мою розовую перчатку.

Красивая до неприличия, крупная и в эту секунду совершенно не добрая.

Мы смотрели друг на друга секунды три. Я почему-то выпрямилась, не лежать же под ней.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Она повторила это по-русски с таким лицом, будто я выругалась. — Она мне говорит здравствуйте.

Она бросила пакет на пол.

— Ты знаешь, что у него фамилия в отделении лежит? Ты понимаешь вообще, что тут фамилия значит? Тут тебе не Москва. Тут через сорок лет скажут: а, это те Геловани, у которых с русскими неприятности были. Мой дед в этой башне родился. Моя бабушка в этой башне пятерых родила и двоих похоронила, и никто, ни один человек, ни разу не сказал про нас плохого слова. Ни разу за двести лет.

— Извините.

Она отступила на шаг и оглядела меня целиком: ногу, замотанную до ступни, чужую термуху, чужие носки, руки.

На руках взгляд задержался.

— Он из-за тебя человека под статью подвел. Гиоргия. У него детей трое, младшему четыре года.

— Я знаю.

— И сидишь тут под буркой.

— А что мне надо было сделать? Выйти к ним?

— Да! — Она сказала это так, что Мура поднял голову. — Да, выйти! Ты живая, ты целая, у тебя две ноги! Пришла, села, сказала: я тут, ничего не случилось, извините. И все закончилось бы за десять минут.

— Ничего бы не закончилось.