Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Я стояла в холодном камне и понимала, что это значит. Он не оговорился. Он переписывает историю, потому что старая где-то треснула, и он уже знает где. Дато отправил ему одну фразу про рюкзак, и человек внизу за месяц собрал новую версию, в которой эта фраза ничего не ломает.

Он не оправдывался. Он готовился.

— Я искал ее шесть дней с отрядом, — сказал Никита. — Мне помогали чужие люди, которые ничего мне не должны. Я хочу выпить за этот дом и за женщину, которой сегодня девяносто. Дай бог ей еще столько, сколько она сама захочет. И дай бог каждому семью, которая пойдет искать.

Он допил стоя. За столом сказали то, что говорят в таких случаях.

Я нашла глазами Дато. Он сидел вполоборота, локоть на столе, и лицо у него было спокойное и приветливое. Он тоже услышал.

Мне стало легко и пусто, как в овраге, когда закончилась истерика, и я вдруг поняла простую вещь, которой не понимала все эти месяцы. Он действительно считал себя хорошим человеком, с которым случилось несчастье. Он сам себе все объяснил давно, версия вышла удобная, теплая, без сквозняков, и он в ней живет, и правду он теперь может говорить спокойно, потому что она ему больше не мешает.

Потом он полез в нагрудный карман за телефоном.

Я увидела это движение сверху, и у меня внутри все оборвалось раньше, чем я поняла причину.

Он нашел что-то на экране и протянул телефон соседу.

Эту фотографию я знала лучше, чем свое лицо в зеркале, потому что сама ее выбирала и сама обрезала: я на смотровой в Тбилиси, в белой рубашке, смеюсь, волосы лезут в рот от ветра. Он снимал меня за несколько дней до Сванетии.

Телефон пошел по рукам.

Он шел от человека к человеку, и каждый смотрел, качал головой, цокал и передавал дальше. Гела смотрел долго и что-то говорил. Циала поднесла экран к самому носу и держала так секунды три, и я стояла, вцепившись в камень, и молилась, чтобы она видела так же плохо, как о ней говорят.

Телефон дошел до конца стола и попал к бебо.

Она взяла его обеими руками, как берут горячее. Смотрела долго, так долго, что за столом успели замолчать. Никита смотрел на нее. Дато смотрел на нее. Я не дышала.

Потом она подняла голову, отдала телефон обратно и сказала одну фразу.

Никита повернулся к Дато за переводом.

— Она говорит, у вас красивая жена, — сказал Дато.

Бебо добавила что-то еще, короче. Дато не перевел.

Тамрико поднялась ко мне часа через полтора, когда внизу уже пели. Лезла тяжело, с миской в одной руке, села прямо на земляной пол, привалившись к камню, и вытянула ноги.

— Ешь.

— Не могу.

— Ешь, я сказала. Я тебе лучшее принесла, как обещала. Ему я из другой кастрюли положила, между прочим.

В миске было мясо и хлеб. Я взяла хлеб, потому что руки надо было чем-то занять.

— Кто с ним? — спросила я.

— Никого с ним нет. Приехал один, я у Дато специально спросила. — Тамрико вытерла ладони о шаль. — За столом сказал, что коллега после дороги плохо себя чувствует и ждет внизу.

— Где внизу?

— Не сказал. Дато спросил, где остановились, вежливо, между делом. Тот ответил, что сняли дом через интернет и что названия не помнит, хозяйка по-русски не говорит. — Она усмехнулась одной стороной рта. — В Местии нет ни одного дома, где хозяйка не говорит по-русски. Даже у глухой Ламары зять говорит.

— Значит, врет.

— Значит, врет и делает это спокойно. — Она подтянула колени. — Надя, я тебе скажу, а ты не психуй. Я на него вблизи посмотрела. Он мне вина налил, руку подал, когда я через скамью лезла. Приятный человек, клянусь тебе. Я двадцать лет в салоне сижу, я мужей насквозь вижу через жен. А этого не увидела бы.

— Я тоже не увидела. Восемь лет.

— Вот и я о том же. — Она помолчала. — Он и на брата смотрит так, будто они друзья.

Внизу снова подняли шум, кто-то запел, голоса поползли вверх и разошлись по камню.

— Тамрико. Он завтра уедет?

— Хуже. — Она поднялась, отряхнула юбку и посмотрела на меня снизу вверх, потому что я стояла у бойницы. — Он попросил Дато сводить его на седловину.

У меня похолодели пальцы.

— И что Дато?

— А что Дато. Сказал, что наверху третий день моросит и нужен ясный день, раньше среды никак. Тянет время. — Она забрала у меня миску и поставила на пол. — Он всегда так делает, когда еще не решил.

Она уже полезла в лаз ногами вперед и остановилась на первой перекладине.

— И вот еще что. Он сказал за столом, что они утром сели в Кутаиси и сразу поехали наверх.

Я не сразу сообразила.

— Сегодня утром?

— Сегодня утром. — Тамрико смотрела на меня из лаза, и глаза у нее были совершенно трезвые. — А Циала машину у моста видела позавчера.

Мы обе замолчали.

— Значит, у моста были не они, — сказала я.

— Значит, не они.

Она спустилась, и я слышала, как она сняла с гвоздя что-то тяжелое и потом переставила у очага кастрюлю, зачем-то, просто чтобы двигать руками.

Что имела в виду Тамрико про Гелу, я поняла минут через двадцать.

Внизу пели, потом перестали, и стало слышно одного Гелу. Он говорил по-русски, старательно, с той гордостью, с какой человек показывает гостю единственное, что у него есть, и голос у него был счастливый.

— Ты его не знаешь. Ты не знаешь, у кого сидишь.

— Гела, — сказал Дато.