Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Я не сразу поняла, о чем он.

— Загранник. Он не оставил его в Москве и не мог оставить. Справку о поисках выдают заинтересованному лицу, и в отделении у него спросят документы пропавшей. Без них он никто, просто человек, который что-то рассказывает.

— Ты это сегодня понял?

— Я это понял в первую неделю. — Он смотрел мимо меня, на тропу. — Ираклий подает пятнадцатого декабря. Ему нужен оригинал. Именно оригинал, справка из консульской секции или копия не годится, оригинал с твоими штампами нужен. Если пятнадцатого его не будет, до весны ты останешься человеком, которого не существует.

Я держалась за холодное полено и считала. Пятнадцатое декабря. Двадцать девятое марта. Между этими числами помещалась вся моя жизнь, и первое из них сейчас поднималось по серпантину в кармане человека, который оставил меня в тумане.

— Ты специально сказал мне это сейчас?

— Я сказал до того, как ты его увидишь. Чтобы ты не думала, будто тебе просто велели спрятаться.

Мне хотелось его ударить и хотелось вцепиться в него, и оба желания были одинаково сильные.

Внизу за поворотом коротко просигналила машина. Мура поднялся из травы и потрусил к воротам.

— У бебо задняя дверь выходит к башне, оттуда тропа наверх, — сказал Дато. — Не спускайся, что бы ни услышала. Я приду сам.

Я поднялась к дому бебо не оглядываясь, и на последних ступенях у меня тряслись колени, и я убеждала себя, что это из-за больной ноги.

Внутри было темно и жарко. Очаг горел ровно, на нем стояла кастрюля, от нее шел пар. Я села на низкий стул, потом встала, потом села снова, а потом увидела в дальнем углу лестницу.

Обычная деревянная лестница, вделанная прямо в стену, уходила вверх, в квадратный лаз под потолком. Дом одним боком врастал в башню, и это был вход.

Лезла я долго, правая нога цеплялась за перекладины, и наверху вылезла в холод. Первый ярус был пустой, каменный, с земляным полом и запахом мокрой пыли. В стене напротив шла бойница шириной в ладонь, и в нее сверху был виден весь двор: стол на козлах под навесом, кувшины, белые тарелки, бебо на стуле у стены, Гела с ящиком, Тамрико в красном.

И ворота.

Ворота открывались.

Машина въехала медленно, серая, чужая, с тбилисскими номерами, и встала боком, не заглушив мотор. Я прижалась щекой к откосу и смотрела, как открывается водительская дверь.

Он вышел.

Я думала, что готова. Я все эти месяцы представляла его лицо в подробностях, я знала, как он поправляет манжету, я репетировала эту минуту по ночам, лежа рядом с другим мужчиной. Оказалось, что представлять и видеть это два совершенно разных дела.

Он был в темно-синей куртке, которой я не знала. Похудел. Постригся коротко, как стригся всегда перед важными разговорами, значит, записывался заранее, сидел в кресле, пил их бесплатный виски и обсуждал с мастером футбол. Он обошел машину спереди, посмотрел на дом, на башню, на людей под навесом, и лицо у него было такое, какое я знала лучше всего остального: он оценивал обстановку и уже решал, как себя в ней подать.

Меня согнуло пополам. Я успела отвернуться от бойницы, и меня вырвало на земляной пол, тихо, в собственный локоть. Я стояла на четвереньках в чужой башне и слушала, как внизу мой муж здоровается с людьми, которые меня прячут.

Голоса шли снизу так хорошо, будто я сидела за столом. Камень собирал звук и подавал наверх, как в театре.

— Здравствуйте. Меня зовут Никита. — Он говорил громче, чем нужно, тем специальным голосом, каким разговаривают с иностранцами. — Простите, я, кажется, не вовремя.

Дато ответил коротко. Потом заговорил Гела, потом снова Дато, уже по-грузински, длинно, и я разобрала только «бебо».

— Девяносто? — сказал Никита. — Господи. Нет, я подожду в машине, я правда не хотел, я только на два слова.

Я знала эту интонацию. Так он отказывался от кофе в переговорной, чтобы через минуту его принесли и налили.

Через полминуты его усадили.

Он сел спиной ко мне, справа от Дато, ровно на то место, куда с утра поставили лишний прибор. Тамрико несла ему тарелку, и по ее спине было видно, чего ей это стоит. Она поставила тарелку, положила вилку ровно и отошла на два шага, и лицо у нее было гостеприимное и мертвое.

Бебо смотрела на него через весь стол не отрываясь.

Разлили. Гела встал первым и говорил долго, и все слушали, а Никита сидел с полным стаканом и вежливо кивал в такт чужому языку. Потом поднялся отец Георгий, и после его тоста встали все, и Никита встал тоже, и я смотрела сверху на его макушку и ощущалось это как то, что он стоит на моих поминках и не знает об этом.

Потом Дато сказал что-то, и все повернулись к гостю.

Никита поднялся.

— Я не буду долго. — Он держал стакан у груди, и рука не дрожала. — Я здесь по печальному поводу. Осенью в этих горах пропала моя жена.

Повисла липкая пауза. Кто-то перевел вполголоса. По столу пошел тот низкий гул, который у людей одинаковый на всех языках.

— Ее зовут Надежда. — Он сглотнул, и сделано это было хорошо, я бы поверила. — Мы поднялись вдвоем, мы поссорились, и виноват в этом я. Я оставил ее на двадцать минут, чтобы найти связь. Когда вернулся, ее уже не было.

Я перестала дышать.

Он сказал не то. Он всегда, везде, с первого дня говорил другое: что я психанула и пошла вниз одна, а он спустился следом и не нашел. Это была его версия, отработанная, повторенная в отделении под протокол, рассказанная Дато за столом между супом и вторым.

А сейчас он при трех селах сказал правду, ну или половину ее. Ту самую, единственную, мою. Что он ушел, а я осталась.