Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Куда.

— К дому Геловани, — сказала Тамрико. — По-русски спрашивали.

В сенях у них на гвозде висел старый календарь с видом монастыря, и на нем красным фломастером было обведено двадцать девятое. Я смотрела на него все утро, пока таскала посуду, и каждый раз мне становилось чуть легче, потому что до двадцать девятого было еще два дня.

Сегодня было двадцать седьмое.

Дато поставил кувшин ровно посередине стола, аккуратно, чтобы не плеснуть, и выпрямился.

— Стол убирать, — сказал он. — Гела, иди по домам, скажи, что перенесли. Скажи, бебо нездоровится.

Тамрико нервно и вымученно засмеялась.

— Ты в своем уме?

— Тамрико.

— Нет, ты постой. — Она обошла стол и встала напротив, и в руке у нее до сих пор были ключи от машины, и она ими потряхивала, как будто это ей помогало. — Сегодня к ней придут с трех сел. Циала ей платок вышивала полгода. Полгода, Дато, у нее глаза плохие, она его при свете дня вышивала по часу. Придет отец Георгий, придут Мурадовы, придут те, кого я вообще не звала, потому что здесь не зовут на девяносто лет, здесь сами приходят.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. Ты им сейчас скажешь, что бебо нездоровится, и через сорок минут вся долина будет обсуждать, что у Геловани что-то случилось. К вечеру придумают что. К утру расскажут в Мазери. — Она положила ключи на стол, и стало слышно, как они стукнули. — Ты два месяца прячешь ее так, чтобы все было как всегда. А теперь сам ломаешь как всегда, за два часа до срока.

Дато молчал.

Я стояла с ножом в руке над горой зелени и первый раз видела, как он проигрывает. Не уступает, а именно проигрывает, потому что она была права, и он это понял раньше, чем она договорила.

— Пусть будет стол, — сказала Тамрико тише. — Пусть будет шумно, пусть будет полный двор народу. Если он поднимется сюда сегодня, он попадет на девяносто лет моей бабушки, и он ничего не сделает и ничего не спросит, потому что при таком количестве людей человек ведет себя прилично, даже такой человек.

— И ничего не увидит, — сказал Дато.

— И ничего не увидит.

Он посмотрел на дорогу у моста, потом на стол, потом на меня.

И я поняла, чем именно за это платят.

— Надя.

— Нет.

— Ты меня еще не выслушала.

— Мне не надо. — Я положила нож. — Ты сейчас скажешь, чтобы я ушла наверх и сидела там, пока внизу все едят и поют.

— Да.

— Я два месяца сижу. Я вчера первый раз за все время прошла по открытому месту не пригибаясь, и то потому, что твоя сестра меня подняла в шесть утра.

— Надя.

— У меня в кармане лежит бумага на двадцать пять миллионов с моей поддельной подписью, — сказала я, и голос у меня сел. — Это единственное, что у меня есть. Не у тебя. У меня.

Он подошел, и я задрала голову, потому что иначе с ним разговаривать было нельзя.

— В доме бебо две двери, — сказал он ровно. — Задняя выходит к башне, оттуда тропа наверх, и она не просматривается снизу ниоткуда. Я тебя не запираю, оттуда ты уйдешь за десять секунд, если понадобится.

— А если не понадобится?

— Тогда ты просидишь вечер со старухой, которая тебя любит.

Я стояла и чувствовала, как узел платка тянет на затылке, и как мне жарко от солнца и стыдно одновременно, и как под ребрами катается злость, которой некуда деться.

— Ты обещал, что он меня не увидит.

— Он тебя и не увидит, — сказал Дато. — Я держу слово. Просто держать его придется сегодня, а не послезавтра.

Он взял мою руку и вложил в нее ключи Тамрико, зачем-то, и тут же забрал обратно, и я так и не поняла, что это было, и до вечера потом об этом думала.

Тамрико уже гремела посудой и командовала Гелой так, будто ничего не произошло, и это меня почти успокаивало. Она вытащила из машины ящик с вином, поставила и крикнула через двор:

— Надя! Гранаты собери, они по всему двору раскатились! И иди наверх, я тебе туда все принесу, слышишь, я тебе туда лучшее принесу!

Я собирала гранаты, стоя на коленях в холодной траве, и один укатился под скамью, и я лезла за ним и думала, что пару месяцев назад я была женщиной с кредитной картой, ежедневником и двумя высшими образованиями.

Бебо на своем стуле сказала что-то короткое.

Мы все обернулись. Она не смотрела ни на кого из нас. Она смотрела вниз, на дорогу, и говорила спокойно и негромко.

Тамрико замерла с тарелкой в руках.

— Что она сказала?

Дато ответил не сразу.

— Чтобы поставили еще один прибор, — сказал он. — Гость приходит от Бога.