Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Он повернул голову. В темноте лица почти не было, только линия скулы и блеск глаза, и я вдруг поняла, что за все эти недели ни разу не видела его испуганным, растерянным или хотя бы уставшим до дна. Он всегда был ровно на такой глубине, куда меня не пускали.

— Не делай этого, — сказала я.

Он молчал.

— Не делай глупостей, я сама разберусь… — Я запнулась. — Не убивай его.

Ветер прошел по двору, потащил по земле сухой лист, и лист зацепился за колесо и задрожал. Я стояла и ждала, что он засмеется, или скажет, что я насмотрелась кино, или что у его сестры язык длиннее дороги на Ушгули. Я очень хотела, чтобы он сказал хоть что-нибудь из этого.

Но он спросил другое.

— А ты чего хочешь?

— Я хочу, чтобы он сел.

— Это не ответ. — Он говорил тихо и очень спокойно, как говорят со взрослыми умственно отсталыми людьми. — Это то, что положено хотеть. Ты в приличном доме росла, у тебя мама учительница. Я не спрашиваю, что хорошо по закону и как правильно поступить. Я спрашиваю тебя.

— Если его посадят, мне этого будет достаточно.

— Недостаточно.

— Достаточно.

Я почувствовала себя упрямой пятилеткой, которая спорит со старшим братом в песочнице.

— Надя. — Он оторвал руку от крыла и опустил ее. — Он двадцать девятого сядет в машину, поднимется сюда, посмотрит мне в глаза и скажет, где искать твою куртку весной. Заплатит наличными и попросит расписку, поедет обедать. Ты представь его лицо в этот момент. Ты его хорошо знаешь, тебе легко.

Я представила. Я вообще ничего не делала последние недели так подробно, как это.

Я знала, как он держит вилку. Как поправляет манжету, когда доволен собой. Как в ресторане благодарит официанта чуть громче, чем нужно, чтобы за соседним столом услышали, какой он приятный человек. Он приедет сюда в хорошей куртке, вымытый, выспавшийся, и будет вежлив с Дато, и в машине по дороге вниз включит музыку.

Внутри у меня медленно поднялось что-то тяжелое и горячее, и оно не было похоже на справедливость.

— Ну давай, скажи это вслух, — сказал Дато.

— Нет…

— Скажи.

— Я хочу, чтобы его больше не было, — выпалила я.

Собственный голос показался мне чужим. Я услышала его со стороны, как слышала в тумане свой смех, и мне стало так стыдно и так легко одновременно, что я схватилась за холодное железо крыла, чтобы куда-то деть руки.

Дато кивнул. Один раз, коротко, будто отметил что-то у себя.

— Вот теперь можешь просить, — сказал он.

— Что?

— Раньше ты просила за него. За хорошего человека, которого нельзя трогать, потому что нельзя. — Он шагнул ко мне, и расстояние исчезло, и я снова почувствовала запах солярки, холодной куртки и его самого. — А теперь ты просишь за меня. Это другое дело. Это я хотя бы выслушаю.

— Тогда слушай, — сказала я. — Не делай этого. Не ради него. Ради Тамрико. Ты же верующий, это ужасный грех.

— А ради тебя?

Я задрала голову. Он стоял так близко, что мне пришлось.

— И ради меня.

Он поднял руку и большим пальцем стер что-то у меня со щеки, ветер, наверное, нанес золы от чьей-то трубы, и я перестала дышать, как последняя дура, второй раз за вечер.

— Иди в дом, ты дрожишь — вдруг сказал он. — Ты в одном свитере.

— Ты мне не ответил.

— Не ответил.

— Ответь.

— Я тебе врать не буду, — сказал Дато. — Ни сейчас, ни потом, никогда. Поэтому я тебе сейчас не отвечу.

Он снял куртку и накинул мне на плечи, тяжелую, пахнущую машиной, и придержал за отвороты, и подержал секунду дольше, чем нужно, чтобы просто накинуть куртку.

В доме пахло горелой мукой и остывшим маслом. На столе стояла тарелка под полотенцем, и рядом лежала вилка, положенная ровно, как в приличном доме, и от этой вилки мне сделалось невыносимо.

Он зажег лампу над плитой, самую слабую, и придвинул мне тарелку.

— Поешь?

— Я не хочу.

— Ты сегодня только хлеб ела в одиннадцать утра, я видел. — Он сел напротив, налил себе воды и не выпил. — Давай поешь, потом поговорим.

Чвиштари остыл, сыр в нем стянулся тугой резиновой ниткой, и все равно это было вкусно так, что у меня свело челюсти. Я ела и смотрела на его руки, лежавшие на столе, на сбитые костяшки, на черный ободок под ногтем, который не отмывался ничем, и думала о том, что у меня в жизни было восемь лет мужчины с идеальными ногтями.

— Дато.

— М?

— Кому ты ночью звонил.

Он повернул стакан на столе. Один раз, на четверть оборота.

— В Кутаиси, — сказала я. — Ты сказал «декабрь». И это был не Заза.

Я ждала, что он опять уйдет в свое «спи, Надя». Я уже приготовилась злиться, и это было почти приятно, потому что злиться проще, чем бояться.

Он отложил ложку, встал, ушел в сени и вернулся с плоским свертком в промасленной бумаге, какую здесь кладут под сыр. Положил передо мной на стол и сел обратно.

Внутри лежала обычная канцелярская папка на резинке. В папке была ксерокопия бланка на грузинском, с гербом, и еще один лист, и еще, и я узнала свою собственную фотографию, ту, с загранпаспорта, где я вышла с ужасным пробором.

— Что это?

— Человека зовут Ираклий, — сказал Дато. — Он мне не друг. Он мне должен, и долг такой, что он будет