Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Забронировал у Мириани, внизу у моста, здесь его не будет

— На двоих.

— На двоих, как попросил.

— И когда ты узнаешь, кто второй?

— Когда они паспорта отдадут на регистрацию, — сказал он. — Мириани мне позвонит через десять минут после этого. Может, через пять, он трепло.

— А если они не у Мириани вдруг остановятся, вдруг не понравится им?

— Тогда у Циалы. Или в «Свети». — Он взял со стола хлеб и стал резать, ровно, толстыми ломтями. — В Местии двадцать восемь мест, где можно лечь. У меня везде кто-нибудь есть.

Я смотрела, как ходит нож, и думала не о Никите.

— Дато. Кому ты звонил ночью?

Нож не сбился.

— Ешь, — сказал он. — Ты с утра ничего не ела.

Вечером я вышла за дровами и услышала тихий разговор.

Они были за домом, у сеновала, и говорили по-грузински. Точнее, говорила Тамрико, а он изредка вставлял по два слова, и от его тона у меня по хребту шли мурашки.

Я стояла за поленницей с четырьмя поленьями в охапке и не понимала ни слова. Я слышала только, как ее голос идет вверх и вверх, и вдруг ломается, и в этой сломанной середине я разобрала имя.

Нино.

Он ответил одной фразой, очень тихо.

Звук пощечины в холодном воздухе оказался неожиданно тонким, почти игрушечным. Потом стало тихо. Я стояла и считала свое сердце, и никак не могла досчитать до десяти, все время сбивалась.

— И что я бебо скажу? — сказала Тамрико по-русски, задыхаясь. — Ты мне скажи, что я ей скажу?

Он не ответил.

Я услышала его шаги и присела за поленницей, как ребенок, и он прошел в двух метрах от меня, не глядя по сторонам, и пошел не в дом, а вверх по двору, к обломку старой башни, где не было ничего, кроме крапивы и темноты. Мура снялся с крыльца и потрусил за ним.

Тамрико я нашла в кухне через полчаса.

Она месила тесто. На плите уже стояла сковорода, слишком горячая, и в доме пахло горелой мукой, потому что первый чвиштари она сожгла и, судя по всему, даже не заметила. Руки у нее ходили по тесту быстро, зло, вдавливая в него сыр, и она даже не подняла головы, когда я вошла.

— Садись, — сказала она. — Сейчас поедим.

— Тамрико.

— Кукурузная мука здешняя, а сулугуни я из Зугдиди вожу, потому что здесь его делать не умеют, и не спорь со мной, я в Тбилиси двадцать лет женщин слушаю, я знаю, что говорю.

Она отлепила от кома кусок, шлепнула на ладонь и стала расплющивать, и я увидела, что у нее дрожат пальцы.

Тесто у нее порвалось, сыр полез наружу. Она посмотрела на это секунды три, потом смяла все обратно в ком и положила руки на стол.

— Он мне запретил с тобой говорить, — сказала она.

Я села напротив.

Она встала, дошла до буфета, достала бутылку чачи и два стакана, потом посмотрела на стаканы, убрала один и поставила обратно два. Налила себе на два пальца, выпила, дернула подбородком.

— Он мне никогда ничего не запрещал, — сказала она. — За всю жизнь ни разу.

Она села. Провела ладонью по столу, стирая муку в горсть.

— А сегодня выдумал мне запрещать.

— Из-за меня?

— Из-за себя. — Она подняла на меня глаза, и они были красные. — Надя, я тебе сейчас скажу, а ты сиди и не перебивай, потому что второй раз я это говорить не буду. У меня на это сил не хватит.

В дверях стукнуло.

Дато стоял на пороге, в куртке, с фонарем в руке, и смотрел на нас. На сестру, потом на бутылку, потом на меня. Тамрико не встала и не убрала руки со стола. Она смотрела на него снизу вверх, и я никогда не видела на женском лице такого спокойного, ровного упрямства, и это было его лицо, только женское.

Они не сказали друг другу ни слова.

Он повернулся и вышел, и хлопнула наружная дверь, и через минуту во дворе завелась машина и ушла вниз.

— Вот, — сказала Тамрико и снова налила. — Теперь он поедет к Зурабу и будет там до двух ночи пить чай и молчать, и Зураб будет молчать вместе с ним, и они себе прекрасно проведут вечер.

— Тамрико, что происходит?

— Он его убьет, — сказала она.

Печка щелкнула. За окном шел ветер, и в стекле подрагивало отражение лампочки.

— Он не за квартиру твою воюет, — сказала она. — Ты, милая, извини, но твоя квартира ему как мне трактор. Он ему бумажку послал, расписочку, шесть месяцев эти твои, я все слушала и все понимала, я не дура. И знаешь, что я поняла? Что все это нужно только для одного: чтобы твой муж сам, своими ногами, по своей воле приехал сюда.

Я хотела что-то сказать и не смогла.

— В горах, — сказала она, — человек может упасть. Может замерзнуть, может пойти не туда, может уехать на машине и не доехать, потому что дорога на Местию местами такая, что я там глаза закрываю и молюсь вслух. Каждый год кто-нибудь. И никто ничему не удивится.

— Его же посадят.

Тамрико засмеялась. Коротко, некрасиво, и тут же прижала ко рту костяшки пальцев.

— Кого посадят? Дато?

— Тамрико, это убийство.

— Милая моя, — сказала она, и вот тут ей стало по-настоящему не смешно. — Ты два месяца живешь в его доме и думаешь, что он проводник, который картошку копает. Ты видела, как с ним в Местии здороваются? Ты видела, как Зураб, начальник, погоны,