Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Ничего я не сказала. — Она собрала со стола листы и выровняла их о столешницу, стукнув торцом. — Иди спать, Надя.

— Тамрико.

— Иди спать.

Конечно, спать я не пошла. Я дождалась, пока в ее окне погаснет свет, взяла куртку и вышла во двор.

Ночь была ясная, холодная, звезд было столько, что от них делалось неуютно. В сарае горела лампа, оттуда шел запах солярки и слышалось, как металл цепляет металл. Мура лежал в дверях и головы на меня не поднял, только шевельнул хвостом по земле.

Дато сидел на корточках у переднего колеса и что-то делал с тормозным шлангом. Рукава закатаны, руки черные до локтя.

— Заза же чинит, — сказала я.

— Заза починил, что мог.

Он не обернулся. Я стояла в дверях и понимала: если сейчас уйду, то завтра он будет ровно такой же вежливый и ровно такой же закрытый, и так до самой весны.

— Я не буду спрашивать, что вы задумали, — сказала я.

— Хорошо.

— Я спрошу другое. Вы возьмете у него деньги?

— Возьму.

— Зачем? — Я шагнула внутрь. — Вам его подачка нужна как собаке пятая нога.

Он положил ключ на землю, медленно, и только потом поднялся и повернулся ко мне. Вытер руки о тряпку, и это заняло у него секунд десять, и все эти десять секунд я слушала свое сердце.

— Расписка нужна, — сказал он.

— Кому?

— Мне.

— Зачем?

— Затем, — сказал он, — что человек, который заплатил проводнику наличными за поиски, потом объясняет, за что именно он заплатил. И объясняет не мне.

У меня похолодела спина.

— Вы собираете доказательства.

— Я не собираю. — Он бросил тряпку на верстак. — Я даю ему возможность собрать их самому.

— Это одно и то же.

— Нет. — Он посмотрел на меня. — Если собираю я, это мое слово против его. А если он сам своей рукой пишет, ставит дату и требует расписку в двух экземплярах, то это уже не слово. Это его почерк.

Я стояла и молчала, и в сарае было слышно, как капает с крыши.

— Дато. — Я услышала, как у меня сел голос, и не стала его вытаскивать. — Я не хочу, чтобы из-за меня закрывались чужие лицензии.

— Это не из-за тебя.

— А из-за чего?

Он шагнул ко мне.

Он не сделал ничего резкого. Просто шагнул, и расстояние между нами сократилось. Я почувствовала запах солярки, металла, холодной куртки и под всем этим его самого, и у меня сделались слабыми колени, по-настоящему, как в кино, чему я до этого дня не верила.

— Иди в дом, — сказал он тихо.

— Нет.

— Надя.

— Никуда я не пойду, — сказала я. — Я не хрустальная. Мне не надо, чтобы меня берегли. Меня уже поберегли один раз, в тумане.

У него дернулась мышца на скуле.

— Не говори так.

— Я скажу так, как хочу. Я себе тдва месяца назад разрешила.

— Иди в дом, — повторил он, и ровности в голосе не осталось, и я это услышала, и он услышал, что я услышала.

Я не двинулась.

Он взял меня за плечи. Я подумала, что он сейчас развернет меня и выставит за дверь, потому что он такой человек, и он правда развернул, и я даже успела разозлиться. А потом моя спина оказалась прижата к стойке верстака, и он стоял вплотную, и его лоб был у моего виска, и он дышал так, как не дышал ни на подъеме, ни с семьюдесятью килограммами на плечах.

Я подняла руку и положила ладонь ему на грудь, туда, где под рубашкой был карман, а в кармане лежала сложенная вдвое расписка. Сердце у него шло тяжело, редко и сильно, как ходит станок.

— Я один раз спрошу, — сказала я, и голос у меня был чужой. — Ты меня отпустишь весной?

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Нет, — сказал он.

И поцеловал меня.

Он поцеловал меня так, как берут свое, которое у него один раз уже забрали и второй раз он не отдаст, и я услышала, как позади с верстака поехал и упал на землю гаечный ключ, и мне было абсолютно все равно.

Я держалась за его рубашку обеими руками. Он развернул нас, отодвинул спиной какую-то канистру, поднял меня за бедра и посадил на верстак, и я обхватила его ногами, и больная щиколотка тоненько взвыла, и я на нее наплевала. Его ладонь легла мне на затылок, а вторая пошла под куртку, по спине, по голой коже, и я выгнулась под этой рукой, и он сказал что-то по-грузински коротко и сквозь зубы.

— Что? — выдохнула я.

— Не переводится.

Он целовал меня в шею, в ключицу, туда, где над воротом расстегнулась рубашка, и я откинула голову к столбу и смотрела в темный потолок сарая, где висели связки чего-то сухого, и думала, что за восемь лет меня так не целовали ни разу. Ни разу за всю мою правильную, аккуратную, приличную жизнь.

Он вдруг остановился. Уперся лбом мне в плечо и стоял так, и я чувствовала, как его трясет.

— Не здесь, — сказал он.

— Мне все равно.

— А мне нет.

Он поднял меня с верстака на руки, вместе с курткой, и я даже не пикнула. У дверей он ногой отодвинул Муру, который смотрел на нас с большим интересом, и понес через двор, и я успела увидеть звезды и черный край крыши и подумать, что второй раз в