Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

В его комнате пахло деревом и холодной золой, было темно, и лампу он зажигать не стал.

— Скажи сейчас, если нет, — сказал он.

— Не скажу.

Я потянула его к себе за ворот, и он подчинился. И на этом закончился человек, который два месяца держал дистанцию. Дальше он уже не отступал.

Ночью я проснулась одна.

Одеяло с его стороны было откинуто, постель успела остыть, а под дверью в коридоре лежала полоска света.

Я села, натянула на плечи его свитер, валявшийся на стуле, и сидела в темноте, слушая.

Он говорил вполголоса, по-грузински, ровно и коротко, как разговаривают не с родственниками. Иногда замолкал и слушал долго. Один раз произнес что-то похожее на цифры, и я разобрала «декабрь».

Потом стало тихо. Потом он набрал еще раз, и разговор пошел совсем другой, быстрый, и в середине я услышала русское слово, брошенное между грузинскими, как камень в воду.

«Кутаиси».

Я легла обратно и закрыла глаза, и когда он вернулся и лег, я дышала ровно, как спящий человек.

Он не поверил. Он положил ладонь мне на живот, поверх свитера, и сказал в темноту:

— Спи.

— Кому ты звонил?

— Зазе.

— Заза не знает слова «декабрь» по-русски, — сказала я. — Ты говорил не с Зазой.

Пауза была короткая, но она была.

— Спи, Надя.

Я лежала, смотрела в темноту и понимала, что впервые за восемнадцать дней в этом доме мне страшно не оттого, что меня найдут.

Утром он уехал в Местию на починенной машине и вернулся к обеду, и я поняла все раньше, чем он снял куртку, потому что нагрудный карман был плоский.

— Отправил, — сказал он.

— Что отправил?

— Расписку. — Он налил себе воды из кувшина. — И письмо.

Тамрико медленно опустила на стол сковороду.

— Какое письмо?

— Вежливое, — сказал Дато. — Я поблагодарил его за деньги и написал, что вперед брать не стану, потому что весной их придется возвращать при свидетелях, а это плохо для обоих.

— А расписку зачем отправил?

— Пустую. С моей подписью, без суммы и без даты. — Он поставил стакан. — Пусть впишет сам. Он такой человек, он впишет.

У меня внутри все стянуло.

— Что еще было в письме?

Дато посмотрел на меня, и я поняла, что вот сейчас он либо соврет, либо не соврет, и что от этого зависит гораздо больше, чем сегодняшний обед.

— Что справку из полиции по телефону не дают, — сказал он. — Что заявитель должен явиться сам, с паспортом. И что мое дополнение к показаниям приложат к делу только в его присутствии, иначе оно ляжет в папку до весны и никакого срока в шесть месяцев у него не будет.

— Это правда?

— Правда, — сказал Дато. — Проверь, если хочешь. У тебя телефон есть.

— А дополнение к показаниям какое?

Он взял со стола хлеб, отломил и стал есть стоя.

— Я вспомнил, — сказал он, — что в тот вечер видел его без рюкзака.

Тамрико села.

— Дато, — сказала она. — Дато, ты понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю.

— Он теперь приедет.

— Приедет, — сказал Дато. — В конце ноября. Позже он не может, в декабре сюда уже не заедешь. Перевал закроют, и до весны он тут не появится, а договариваться о том, где весной найдут куртку, надо не по телефону.

Он доел хлеб, отряхнул руки и вышел, и я слышала, как он открыл багажник и стал перекладывать в нем что-то тяжелое, ровно и без спешки, как человек, который наводит порядок перед зимой.

Тамрико сидела с вилкой в руке и смотрела на эту вилку так, будто первый раз ее видела.

— Он ему пустую расписку послал, — сказала она наконец. — Понимаешь, что это? Твой муж впишет туда любую сумму. Хоть миллион.

— И тогда у него будет бумага, что он платил проводнику.

— И тогда, — очень тихо сказала Тамрико, — у моего брата будет бумага, что твой муж платил ему за то, чтобы весной куртку нашли в правильном месте. А куртка тут. На тебе.

Дверь приоткрылась. Дато стоял на пороге, не входя, с ключами в руке.

— Пока это только деньги за поиски, — сказал он. — Пусть приедет и скажет вслух, что именно надо найти.

И закрыл за собой дверь.

Через десять дней Никита ответил.

Конверт был тонкий, и внутри лежал один лист, и Дато прочитал его первым, стоя, не снимая куртки, и я по его лицу не поняла ничего.

— Что?

Он молча положил лист на стол.

Никита писал, что благодарен за откровенность и за готовность помочь. Что прилетает двадцать восьмого ноября, рейсом в Кутаиси, и будет в Местии двадцать девятого к обеду.

И последняя строка, деловая, тем же шрифтом, что и все остальное:

«Комнату прошу забронировать на двоих. Нас будет двое».

Тамрико подняла на меня глаза, и я поняла, что она сложила два плюс два быстрее меня.