Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Кто увидит там тебя? Коршуны?

Внизу еще стояла ночь, а наверху, над хребтом, небо уже отходило в серое. Во дворе Дато выводил из-под навеса лошадь, старую, лохматую, с брюхом как бочка. Лошадь звали Лаша, и она смотрела на нас с откровенным неодобрением.

— Тропа мокрая, — сказал Дато, не оборачиваясь. — Через ручей ее веди, не садись.

— Ну тебя, я сорок лет по горам хожу.

— Ты в Тбилиси сорок лет по асфальту ходишь.

Тамрико сказала ему что-то по-грузински, коротко и очень довольно, затянула платок под подбородком и первая пошла к калитке. На ней были розовые резиновые сапоги, купленные, судя по всему, в какой-то другой жизни и для другой женщины.

Дато поймал меня за рукав, когда я проходила мимо. Подержал две секунды, глядя не на меня, а на тропу, и отпустил.

— Как нога твоя?

— Нормально.

— Наверх пойдешь медленно. Устанешь, скажи ей, она сядет и будет рада.

— Она мне сказала, что там дел на полчаса.

— Она тебе сказала то, что ты согласишься слушать, — сказал он. — Иди.

Летний дом стоял в часе выше деревни, на выполаживании, где кончались ольха и начиналась голая трава. Идти было хорошо: холодно, тихо, из-под ног летели мелкие камни, и в первый раз за два месяца я шла по открытому месту не пригибаясь и не считая окна, из которых меня могут заметить.

Тамрико шла впереди и рассказывала. Про свою клиентку, которая семь лет красилась в блонд и все семь лет говорила мужу, что натуральная блондинка. Про то, что в Местии открыли кофейню, где за капучино берут как в Тбилиси, а молоко у них порошковое, и она это сказала хозяину в лицо. Она рассказывала так, что я два раза засмеялась вслух.

Мы перевели Лашу через ручей, и я сказала:

— Двадцать девятого он прилетает.

Тамрико не сбилась с шага.

— Да знаю. Я письмо в руках держала.

— Он не один прилетает, с кем-то.

— И это знаю.

Трава была в изморози и с хрустом ломалась под сапогами. Тамрико смотрела вперед, на дом, до которого оставалось метров триста, и лицо у нее вдруг сделалось серьезным.

— Ты понимаешь, кто с ним едет? — спросила я.

— Откуда мне знать, я его в глаза не видела.

— Ты вчера на меня посмотрела так, будто поняла.

— Я на тебя посмотрела, потому что у тебя лицо побледнело, — сказала она. — Нá, держи повод. И не тяни, она сама пойдет.

Летний дом оказался низкий, черный от времени, вросший в склон одним боком. Рядом торчал остаток старой башни, обломанный сверху, как гнилой зуб. Тамрико пошла отвязывать корзины, а я толкнула дверь, и дверь открылась.

Она была не заперта.

— Тамрико.

Внутри пахло не пылью, а дымом. В очаге лежала зола, и когда я сунула в нее пальцы, зола была теплая. На земляном полу валялись четыре окурка и смятая пачка, и на нарах в углу кто-то спал: сено было примято по форме человека, и поверх лежала пустая консервная банка.

Я услышала за спиной, как Тамрико очень тихо поставила ведро на землю.

Она сняла с гвоздя топор, старый, с рассохшимся топорищем, и встала между мной и дверью.

— Ну-ка выйди, быстро, — сказала она.

— Тамрико.

— Надя, выйди во двор и стой у лошади.

Мы простояли так, наверное, минуту. Снаружи ветер тащил по крыше сухую траву, и от этого звука у меня внутри все обрывалось раз за разом. Потом Тамрико опустила топор и коротко, зло выдохнула.

— Двое, — сказала она, глядя на нары. — Сигареты курили дешевые. Спали в сапогах, видишь, сено у края грязное. Городской бы разулся.

— Кто это был?

— А я знаю? — Она пнула банку носком сапога. — Берем, что унесем, и вниз.

Мы набрали картошки в две корзины, и Тамрико сама навьючила их на Лашу, отпихнув меня локтем, и ни одна из нас не сказала вслух, что мы делаем это в четыре раза быстрее, чем собирались. Головку сыра из бочки она выловила голой рукой, из ледяного рассола, и не поморщилась. Вниз мы шли так, что Лаша два раза упиралась, и один раз я все-таки села щиколоткой на камень и прикусила язык, чтобы не вскрикнуть.

Дато выслушал нас, стоя у калитки, с ведром в руке.

— Сигареты принесла?

Тамрико молча вытащила из кармана пачку. Он повертел ее, выслушал про нары, кивнул сам себе и поставил ведро.

— К темноте вернусь.

— Ты один туда не пойдешь, — сказала Тамрико.

— Я туда не пойду вообще. Я к Гиго пойду.

Он вернулся, когда стемнело, и был совершенно спокоен, и от этого спокойствия мне стало легче, а потом почему-то нет.

— Мазерские, — сказал он, разуваясь в сенях. — Двое, с ружьями. Тура били, ждали погоду.

— Не сезон, — сказала Тамрико.

— Не сезон.

— И ты их сдашь?

— Кому я их сдам, — сказал он. — У одного отец с моим отцом сено косил.

Он прошел в кухню, налил себе воды и выпил стоя, глядя в темное окно. Я стояла у печки и грела руки, и он подошел сзади, и я почувствовала его раньше, чем услышала.

Он не обнял меня. Он просто оказался вплотную, взял с плиты чайник, поставил обратно, и его предплечье прошло по моей спине, и я перестала дышать, как дура.

Я обернулась. Он не отступил, и мы стояли лоб в лоб, и в кухне гремела посудой Тамрико, специально громко, потому что деликатность у нее выглядела именно так.

— Ты комнату им забронировал? — спросила