Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Я открыла глаза.

Лампочка висела у него за спиной, половина лица была в тени, а вторая половина слишком близко. Я видела шрам на брови, которого днем не замечала, и то, как у него ходят желваки, когда он молчит.

Мы оба перестали дышать. Я это точно помню, не придумываю: перестали оба.

Я подалась вперед на сантиметр. Может, на два. Этого хватило.

Он опустил мою ногу на полотенце, встал и отошел к печке. Взял кочергу, которая была там не нужна, и поворошил угли, которые не надо было ворошить.

— Утром туго замотаешь эластичным, — сказал он в печку. — И вниз три дня не ходи.

— Дато.

— Спокойной ночи, Надя.

Он вышел во двор без куртки. Я сидела с мокрой ногой на полотенце и слушала, как он колет дрова в темноте, хотя дров было наколото на неделю вперед.

В дверях стояла Тамрико с полотенцем через плечо, явно разочарованная, что сцена закончена.

— Ой, — сказала она ради того, чтобы что-то сказать. — Ну надо же.

Утром я разложила на столе все, что у меня было.

Восемь листов, исписанных с двух сторон, числа в столбик, стрелки, фамилии. Я писала это две недели по ночам при свече, потому что свет в моей комнате после десяти привлекал внимание. Дато вошел с улицы, поставил в угол вилы и остановился над столом.

— Садитесь, — сказала я. — Мне надо, чтобы вы это услышали.

Он сел. Тамрико налила ему кофе и села третьей, подперев щеку.

Я говорила минут двадцать. Ветрова, семьдесят два года, контора на Пресне. Дарственная от матери в двадцать втором и доверенность одиннадцатого июня. Жалоба в нотариальную палату, потому что палата боится жалоб больше, чем прокуратуры, и по такой жалобе лицензии не станет за три месяца. Заявление в Росреестр о запрете сделок без личного участия. Почерковедческая экспертиза, потому что подпись похожа, но нажим не мой, я левша по природе и правша по школе, и это вылезает всегда. Сто пятьдесят девятая, часть четвертая, до десяти лет.

И самое сладкое, то, что я представляла себе каждую ночь вместо сна: я возвращаюсь. Прихожу к нему в отдел в понедельник, в обед, когда все на месте.

— И все увидят, — сказала я. — Все восемьдесят человек. И его мать. И его начальник.

Я замолчала. У меня горели щеки. Дато отпил кофе и поставил чашку.

— Хороший план, — сказал он.

— Так, что не так?

— Квартиру вернут. Через год, через два. — Он говорил ровно. — Нотариуса лишат лицензии, ей семьдесят два, ей все равно, у нее внуки в Испании или где они там. Покупатель пойдет судиться с ним за аванс, и это будет долго и скучно.

— А Никита?

— А он скажет, что ты подписала доверенность сама и передумала. — Дато посмотрел на меня. — Скажет, что вы поссорились в горах, ты ушла вперед, был туман, он искал тебя шесть дней с отрядом. Это правда и это все видели.

— Он не платил за вертолет.

— Не платил. Но он был там, и его видели, и он плакал при людях. — Дато повернул чашку на столе. — В грузинской полиции лежит его заявление, где он все рассказал первым. Свидетелей на седловине не было. Тумана хватит на любой суд.

— Я скажу, что он меня там бросил.

— Скажешь. И это будет твое слово. А ты женщина, которая три месяца пряталась в чужой стране по чужой симке и заставила мать себя хоронить.

Я встала так резко, что стул поехал по полу.

— Какая же я дура.

— Я такого не говорил.

— Вы сказали, что мне вернут квартиру, и все. — У меня дрожал голос, и я себя за это ненавидела. — Он выйдет из суда, сядет в машину и поедет обедать. Вот что вы сказали.

Дато молчал.

— Вы третью неделю сидите тут, слушаете меня и киваете. А сами все это время знали, что это пустое.

— Может и знал.

— И молчали.

— Ты писала, — сказал он. — Тебе надо было писать.

Я вышла. Хлопнуть дверью не получилось, потому что она разбухла и ее надо приподнимать за ручку, и это было последнее унижение того утра.

Тамрико нашла меня через полчаса за домом, у поленницы, где я стояла и смотрела на хребет.

— На, — сказала она и сунула мне в руки чашку. — Пей, пока горячий.

— Я не буду с ним разговаривать.

— Будешь, куда ты денешься. — Она устроилась на чурбаке, расправила юбку и достала пилку для ногтей. — Он тебя не унижал, он тебе правду в лицо сказал, чтобы потом не повторять.

Пилка ходила туда-сюда. Тамрико смотрела на свои ногти, и я поняла, что сейчас будет разговор, потому что она никогда не смотрит на ногти просто так.

— Ты на него не сердись, — сказала она. — Он тебе не отказал. Он тебе сказал, что твой план короткий.

— У меня другого нет.

— Значит, будет длинный.

Она подула на палец и посмотрела на него на свет.

— Знаешь, что он мне сказал вчера вечером? Ничего он мне не сказал. Он в двенадцать ночи чистил ружье, которое три года висело.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы вокруг чашки.

— Зачем?

— Я не спросила. — Тамрико убрала пилку. — Я один раз в жизни у него спросила, зачем он что-то делает, лет десять назад. Он на меня посмотрел, и я больше не спрашиваю.

Внизу проехала машина, и мы обе замолчали, пока звук не ушел за поворот.

— Он тебя не отдаст,