Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

У меня пересохло в горле.

— Ветрова Елена Аркадьевна, тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения.

Тамрико медленно села прямее.

— Сколько получается?

— Семьдесят два.

— Это не любовница. Или у него особый вкус?

— Нет. Это тот же нотариус, который в двадцать втором оформлял дарственную от матери, — сказала я. — Контора на Пресне. Я сидела у нее на стуле у окна, ела мятные конфеты из вазочки, а она называла меня деточкой и сказала: береги бумаги, деточка, бумаги переживут всех.

Она смотрела на меня не мигая. Где-то внизу хлопнула калитка, и мы обе замолчали и вслушались, но это была просто калитка.

— Господи ты боже мой.

— И теперь она же удостоверяет доверенность, по которой моя квартира уходит за двадцать пять миллионов. Второго июня договор, одиннадцатого доверенность. — Я эти числа повторяла уже как мантру. — Двадцать четвертого сентября мы улетели в Кутаиси, а билеты он купил четырнадцатого.

Тамрико выругалась по-грузински, длинно, с чувством, и я половину не поняла, но общий смысл был исчерпывающий.

— Он начал продавать квартиру еще до поездки, — сказала я. — Уже получил аванс и подготовил поддельную доверенность. Вез меня сюда, покупал мне вино в аэропорту, снимал на смотровой видео, где я смеюсь, а сделка уже шла. И в бумагах стояло, что я, Надежда Соколова, доверяю ему распоряжаться моей квартирой. А я в тот день была на работе и ставила задачи подрядчику.

— Подпись твоя?

— Похожа. Очень похожа. У этого гада было восемь лет, чтобы натренироваться.

Я вдохнула холодный воздух.

— Это значит, что вопрос был решен до нашего похода. Он не в бешенстве меня оставил, он это спланировал заранее, вместе с поездкой.

— И туман ему был не нужен, — тихо сказала Тамрико. — Туман ему просто был на руку.

— И еще, — сказала я. — Семидесятидвухлетняя женщина не удостоверяет липовую доверенность за спасибо. Ей заплатили. Значит, должен быть след. Значит, есть человек, который взял деньги и который теперь будет очень напрягаться, чтобы его не обнаружили.

Тамрико долго на меня смотрела.

— Ты опасная, — сказала она с уважением. — Мне это нравится. У нас говорят: тихая вода берег точит, а потом дом уносит.

Мура поднялся из травы, где лежал бесформенной кучей, и потрусил вниз по тропе, и через полминуты снизу качнулся свет фонаря.

Я выпрямила спину и убрала волосы за ухо. Заметила это уже после того, как сделала. И еще заметила, что Тамрико заметила.

Она ничего не сказала. Просто взяла с камня нож, обтерла его о шаль и стала чистить третью грушу, и уголок рта у нее пополз вверх.

Фонарь погас метров за тридцать. Дато выключил его сам, потому что глазам в темноте лучше без света. Он поднялся к нам с канистрой в руке и рюкзаком за плечом, и я услышала, как он дышит, раньше, чем увидела лицо.

— Ты сегодня? — сказала Тамрико. — Ты завтра должен был.

— Сегодня.

Он поставил канистру и посмотрел на меня. Я почувствовала этот взгляд раньше, чем встретила его, и это было как встать слишком близко к печке.

Он сел на камень напротив, тяжело, и на секунду вытянул правую ногу и растер колено. Восемь километров вниз и восемь обратно, пешком, потому что машину третий день чинит Заза.

— Дай сюда. — Тамрико протянула ему грушу, и он взял, не глядя, как берут только у своих.

— Внизу спрашивали, — сказал он.

— Про кого?

— Про кого могут спрашивать, про сестру, которая приехала на две недели, а живет уже два месяца.

Тамрико фыркнула.

— И что ты сказал?

— Что ты поругалась с партнершей и салон закрыт до ноября.

— Ой, умный. — Она отставила нож. — Дато, у меня в салоне сидит Манана и стрижет, и Манана в прошлом году была тут на Ламприоба, и Циала ее видела, и Циала ей завтра позвонит.

— Циала не звонит в Тбилиси, — сказал Дато. — Ей дорого.

— Циала позвонит в Мазери, а Мазери позвонит в Тбилиси.

Она хлопнула его ладонью по колену.

— Скажешь так. Я приехала, потому что бебо девяносто, и я одна незамужняя, и меня прислали остальные, потому что кто-то должен быть при старухе зимой. Вот это никто проверять не будет, потому что это скучно и правильно, и все сразу вспомнят, что я старая дева, и обрадуются.

Дато посмотрел на нее.

— Тебе не жалко?

— Мне сорок три года, — сказала Тамрико. — Мне уже ничего не жалко, кроме времени. — Она откусила грушу. — И, кстати, это правда. Бебо девяносто.

Он кивнул и не стал спорить, и я поняла, что вот это между ними и есть то, о чем она кричала тогда в хлеву. Четыре года. Она приехала и просто вернула все обратно, как будто ничего не было.

— Вот еще, — сказал Дато.

Мы обе повернулись.

Он расстегнул нагрудный карман и достал сложенный вчетверо лист, обычную белую бумагу, и держал его, не отдавая.

— В Местии на почте лежит извещение. На мое имя. Заказное письмо из Москвы.

Я не сразу поняла.

— На ваше имя?

— На мое. Геловани Давид Тариелович, гостевой дом, адрес полный, до дома. — Он смотрел на меня спокойно, и от этого спокойствия у меня похолодели пальцы.

— Кто в Москве знает ваш адрес?

— Твой муж, — сказал он. — Он тут жил четыре дня.

Тамрико медленно поднялась с камня.

— Ты его забрал?

— Нет. Расписываться не стал. — Он повернул лист в пальцах. — Пока я