Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
— Что там может быть, — сказала я, и это не прозвучало вопросом.
Он помолчал секунды три.
— Вариантов два. Либо благодарность за помощь в поисках и денежный перевод. Тогда он покупает мое молчание и делает это красиво, через почту, с уведомлением, чтобы осталась бумага, что я взял.
— Либо?
— Либо копия его заявления, — сказал Дато. — И тогда он проверяет, дома ли я.
Ветер прошел по траве и потянул холодом снизу, от реки.
— Он не улетел, — сказала я.
— Улетел. Одиннадцать дней назад, я проверял.
— Тогда почему письмо?
— Потому что письмо идет из Москвы в Местию две недели. — Он протянул мне лист. — Оно отправлено четвертого. За два дня до его отлета. Он отправил его тогда, когда еще ходил с отрядом по квадратам и звал тебя в мегафон.
Я взяла бумагу, и пальцы не слушались, и она была теплая от его кармана, и я держала ее чуть дольше, чем нужно было, и он это видел.
Глава 13
Извещение было плотное, розоватое, с типографской сеткой и грузинскими буквами, и от руки в нем было заполнено только три строки. Я подсветила его экраном телефона. Тамрико немедленно перегнулась через мое плечо, дыша мне в ухо кофе.
— С уведомлением, — сказала она. — Видишь галочку? Он узнает не только, что ты забрал. Он узнает день и час.
— Да знаю я, — сказал Дато.
В темноте лица не было, только плечи и светлое пятно рубашки в вырезе куртки. Но по голосу было слышно, что он это знает не последние пять минут, а с самого утра, и весь день ходил с этим вниз и обратно.
— Сколько оно там пролежит?
— Месяц. Потом уйдет назад в Москву. — Он забрал у меня бумагу, сложил и убрал в карман, и мне почему-то жалко было ее отдавать, она была теплая. — С отметкой, что адресат не явился.
— И он поймет, что вы прячетесь.
— Он решит, что я его боюсь, — сказал Дато.
Тамрико выругалась вполголоса и полезла за сигаретами, которые не курила шесть лет, но носила в кармане. Внизу коротко, беззлобно взлаяли собаки, кто-то шел по нижней дороге с фонарем.
— Значит, надо забрать, — сказала я.
— Надо.
— Тогда почему не забрали сегодня?
Он поднял канистру и посмотрел вниз, на деревню, где горели уже три окна.
— Потому что сегодня на почте сидела Ламара, а Ламара берет трубку и звонит невестке раньше, чем ты дойдешь до двери. В четверг сидит Гиго. Гиго на рабочем месте обычно спит и дела ему ни до чего нет.
Мура поднялся из травы и потянулся, выгибая спину. Тамрико сунула нераспечатанную пачку обратно в карман и хлопнула себя по коленям.
— Все, пошли вниз, я на этом камне себе уже все отсидела. Надя, вставай.
Я встала и наступила на левую ногу, и она подломилась.
Пару месяцев назад я ползла по мокрой осыпи в темноте, и связки мне этого до сих пор не простили. Днем я почти не хромала, но к ночи, когда холод забирался под кожу, нога делалась чужой и злой.
Дато поставил канистру обратно на землю.
— Я сама.
Он не ответил. Просто подошел и подставил согнутый локоть, удобно, под мою руку, и стоял, глядя не на меня, а на тропу. Тамрико уже шагала впереди, спиной к нам, слишком быстро для женщины, которая только что все себе отсидела.
Я взялась. Под курткой рука была твердая и горячая, и я вдруг сообразила, что за восемнадцать дней мы ни разу не касались друг друга просто так. Всегда была причина: нога, перевязка, лестница. Сейчас причины почти не было.
Спускались молча. Тропа шла между двумя каменными оградами, узкая, и мне приходилось идти вплотную, плечом к его плечу, и на каждом камне он придерживал меня второй рукой за локоть и тут же убирал ладонь. Один раз я оступилась всерьез, и он поймал меня поперек спины, и мы стояли так секунду или две, и я слышала, как у него в груди ровно идет дыхание.
— Осторожно, — сказал он.
— Ага.
Дальше он мою руку не отпускал.
В доме пахло дымом и жареным луком. Тамрико гремела на кухне и разговаривала сама с собой по-грузински, и по интонации было понятно, что разговаривает она про нас.
Дато принес из сеней таз, налил горячей из чайника, разбавил из ведра и поставил передо мной на пол. Потом вытащил из шкафчика над печкой бутылку темного стекла без этикетки.
— Что это?
— Настойка. — Он сел на низкую скамейку напротив. — Бабушка делает.
— Из чего?
— Не спрашивай.
Я подвернула штанину и опустила ногу в воду, и щиколотку сразу заломило. Он смотрел в сторону, на печку, и молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы вода перестала обжигать. Потом взял мою ступню в ладонь и вынул из воды.
Я дернулась. Он не отпустил.
— Держи.
Ладонь у него была шире моей стопы. Он налил настойки в горсть, растер между пальцами и стал втирать в щиколотку, и это было больно по-настоящему, коротко и глубоко, и я закусила губу и не издала ни звука.
— Больно?
— Нет.
— Опять мне врешь.
Он давил большим пальцем в одну точку под косточкой, и от этой точки боль расходилась вверх горячей волной, а через минуту вдруг перестала быть болью. Я откинулась спиной на стену и закрыла глаза. В печке щелкнуло полено. Настойка пахла спиртом и чем-то горьким, травяным, и кожа под его пальцами