Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Глава 12

— Здесь через восемнадцать дней человека уже перестают искать как живого, — сказала Тамрико. — Я это не придумала. Мне так Заза сказал, а Заза двадцать лет возит гробы вниз.

Она сидела на плоском камне у подножия башни, где кладка выходит из земли широким основанием и держит тепло до самой ночи, и чистила ножом грушу. Кожура шла одной лентой, не обрываясь, и Тамрико следила за ней с таким видом, будто от этого что-то зависело.

— Ты для этого меня сюда позвала? — спросила я.

— Я тебя позвала грушу помочь чистить. Остальное само вылезло.

Восемнадцать дней я жила в этом доме. Я считала их не потому, что было тоскливо, а потому что каждый день имел цену, и цену эту знала только я.

Внизу над деревней стоял дым. Он не поднимался столбами, как в кино, а стелился по дворам плоскими слоями, и в нем растворялись крыши, поленницы, шиферные навесы, красная колонка у нижней дороги. Солнце ушло за хребет, но снег на Ушбе еще держал свет и горел розовым, потом медным, потом стал белым и мертвым, и в эту самую секунду внизу разом залаяли собаки, будто им дали команду.

— Коров гонят, — сказала Тамрико, не поднимая головы. — Сейчас будет представление.

Снизу пошел деревянный стук, глухой и неровный, десятки копыт по разбитой дороге. Коровы шли сами, без пастуха, каждая знала свою калитку. Одна отбилась и полезла в чужой огород, и оттуда немедленно вылетела старуха с палкой и криком, от которого шарахнулись все, включая собак.

— Циала, — сказала Тамрико с наслаждением. — Ее корова тридцать лет ходит в один и тот же огород. Три коровы сменилось, а огород тот же. Я в детстве думала, что это война, а потом поняла, что это у них любовь такая.

Она отрезала половину груши и протянула мне на ноже, лезвием к себе.

— Ешь. Смотри, худющая какая, как палка. Я на тебя смотрю и у меня внутри все ноет.

— Я всегда была худая.

— Ты была стройная, а сейчас отощала, разницу понимаешь? — Она откусила от своей половины и вытерла подбородок тыльной стороной ладони, ничуть не смутившись. — Мужику приятно, когда есть за что взяться. Я тебе как специалист говорю, ко мне двадцать лет женщины ходят и все мне рассказывают.

— Я не собираюсь больше никому нравиться.

— Ага, — сказала Тамрико. — Конечно.

И посмотрела на меня поверх груши, коротко, весело и очень внимательно, и я почувствовала, как у меня загорелись уши, и не поняла, с чего.

Она была в кофте цвета вина, с шалью через плечо, серьги качались тяжелыми каплями, и пахло от нее кофе и духами, которые она привезла из Тбилиси и мазала на запястья даже здесь, где смотреть на нее было некому. За восемнадцать дней я ни разу не видела, чтобы она вышла из летнего дома несобранной. Она наливала себе кофе в шесть утра, красила губы и шла кормить кур в помаде.

— Тамрико.

— М?

— Сегодня утром машина стояла у школы. Синяя.

— Пограничники, это у них смена. — Она даже тон не поменяла. — Стоят там с девяносто восьмого года. Один раз не стояли, в двенадцатом, когда мост снесло.

— Ты уверена?

Она положила нож на камень, вытерла руки о шаль, чего делать явно не следовало, и повернулась ко мне всем корпусом.

— Надя. Один раз скажу, потом не повторяю. Тебя уже не ищут.

Внутри у меня что-то оборвалось.

— Ищут, — сказала я. — Заявление лежит.

— Заявление лежит и будет лежать хоть десять лет, оно бумага, есть не просит. — Она загнула палец. — Активно искали шесть дней. Двое суток вертолет, три дня отряд по квадратам, потом еще раз с собакой, когда дождь прошел. Все уж, расслабься. Дальше склон раскисает, наверху снег, отряд снимают. Их старший брату так и сказал: до весны.

— До весны.

— До весны. Летом туристы пойдут, кто-нибудь что-нибудь найдет, куртку, палку, кость. Тогда снова поднимутся. — Она подобрала кожуру с камня и бросила вниз. — Тебя, милая, не бросили. Тебя отложили до весны, как банку с вареньем на верхнюю полку.

Внизу у крайнего дома зажегся первый фонарь, желтый и слабый, и от него сразу стало темнее вокруг. Дым пошел гуще, кто-то жег ольху.

— Кстати, про Никиту твоего новость. Улетел. Одиннадцать дней назад, из Кутаиси, через Тбилиси. — Она сказала это спокойно. — Дато узнавал, вчера сказал мне. Не спрашивай как, я сама не спрашиваю, дороже выйдет.

— Одиннадцать дней. — Я услышала свой голос и не узнала его. — Он улетел, а меня еще искали в мокрых камнях.

— Дал показания, подписал бумаги, оставил телефон и полетел решать вопросы. — Тамрико пожала плечами. — И правильно, если его глазами смотреть. Муж, который две недели сидит в горах и плачет, вызывает жалость. А муж, который улетел организовывать поиски и нанимать людей, вызывает уважение. У нас в Тбилиси таких на похоронах видно за версту: самый деловой всегда тот, кому надо, чтоб все побыстрее закончилось.

— Он никого не нанял.

— Конечно, не нанял. Но кто проверит-то?

Я смотрела вниз, на дым, и думала, что в Москве сейчас половина восьмого и он, наверное, за рулем. И что он спит по ночам. Я почему-то была в этом абсолютно уверена.

— Моя мать не спит, — сказала я.

Тамрико повернула голову.

— Ей семьдесят один, давление и одна почка. Ей позвонили и сказали, что ее дочь пропала в горах в Грузии. Она теперь каждое утро просыпается