Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Я смотрела на бумаги и ничего не понимала.

— Это же невозможно.

— Возможно. Долго и дорого, но возможно. — Он придвинул папку ко мне пальцем. — Ты сейчас никто, Надя. У тебя нет карты, нет симки, ты не можешь пойти к врачу, не можешь сесть в маршрутку, если попросят документ, не можешь выйти в Местии из лавки, если рядом остановится машина. Ты живешь на честном слове моей сестры и на том, что Циала близорукая. Так дальше нельзя.

— И ты все это делал два месяца.

— С третьего дня, — сказал он.

Я держала пальцами край папки и не могла ее поднять.

Восемь лет мне дарили сертификаты в спа и туры на выходные, и один раз кольцо, которое он выбирал сорок минут и потом рассказывал всем, сколько оно стоило. За все восемь лет никто ни разу не сделал для меня ни одной вещи, о которой я не узнала бы в тот же вечер, с подробностями.

— Почему ты не сказал, что делаешь?

— Потому что не готово. — Он пожал плечом. — Скажу, ты начнешь ждать. Ждать вредно и неприятно.

— И это все, что было в том разговоре?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Нет, — сказал Дато.

И больше ничего не сказал, и я поняла, что вот здесь граница, и она стоит ровно там, где стояла.

Я встала, обошла стол и села к нему на колени, потому что до кровати было далеко, а до него полшага, и потому что я два месяца была вежливой, благодарной и удобной, и мне надоело.

Он не удивился. Он подхватил меня под спину так, будто мы делали это каждый вечер восемь лет, и лампа над плитой качнулась от нашей тени, и я поймала его лицо ладонями и держала, пока он не перестал смотреть в сторону.

— Ты меня не отдашь ему? — спросила я.

— Нет.

— Скажи целиком.

— Он тебя не увидит, — сказал он мне в губы. — Он про тебя не спросит. Он от меня уедет и будет думать, что все прошло хорошо.

Я его поцеловала, чтобы он замолчал, потому что в этой фразе было третье дно, а мне нужна была одна ночь без третьего дна.

Он поднялся вместе со мной, придерживая под бедра, и по дороге задел плечом связку сушеного чего-то под потолком, и оно посыпалось нам на головы, сухое, пахнущее чабрецом и пылью, и я засмеялась ему в шею, и он сказал по-грузински два слова, и я даже спрашивать не стала, переводится или нет.

Ночью я проснулась оттого, что его не было.

Он стоял у окна, спиной, в одних штанах, и смотрел вниз, на деревню, где не горело уже ни одного окна. На лопатке у него шел старый шрам, длинный, неровный, я его вчера видела пальцами, а сегодня увидела глазами.

Я не стала его окликать. Я лежала и смотрела ему в спину и думала, что женщина, которая просит человека не убивать, и женщина, которая через час обхватывает его ногами, это, по всему выходит, одна и та же женщина, и это я.

На следующее утро я проснулась оттого, что внизу завелась машина.

Было еще темно, только над хребтом небо отходило в серое, и я лежала и слушала, как звук уползает вниз по серпантину и глохнет за поворотом. Тамрико уехала в Местию затемно, как и обещала вчера: мясо, вино, зелень, свечи и обязательно тот сыр, который здесь делать не умеют. К обеду вернется.

Бебо сегодня исполнялось девяносто.

Дато стоял во дворе у поленницы, уже одетый, и колол дрова в темноте, потому что в этом доме дрова кололи всегда, когда надо было чем-то занять руки. Я вышла на крыльцо в его свитере, и он воткнул топор в колоду и обернулся.

— Она тебя зовет.

— Меня?

— Она хлеб ставит в темноте. Всю жизнь так. — Он снял с гвоздя мою куртку и подал. — Иди, я потом поднимусь.

Дом бебо стоял в дальнем конце двора, выше всех, за загоном и поленницей, и одним боком врастал в башню. За два месяца я поднималась туда, наверное, раз двадцать: отнести молоко, забрать пустое ведро, посидеть на низком стуле, пока она ставит передо мной то одно, то другое и смотрит, как я ем. Мы с ней не сказали друг другу ни одной полной фразы. Ей это, кажется, не мешало совершенно.

Башню я так и не привыкла видеть просто так. Четыре яруса, черные от времени, узкие бойницы, и в темноте она была не постройкой, а куском склона, который однажды встал и с тех пор стоит. Дато, проходя мимо, всегда трогал ладонью угол кладки. Мимоходом, не глядя, как трогают перила в собственном подъезде.

Внутри было жарко и низко. В углу на земляном возвышении горел открытый очаг без трубы, дым уходил вверх, под черные балки, и от этого потолок казался бархатным. Пахло дымом, тестом и старой шерстью, и запах был такой густой, что въелся, наверное, в самый камень.

Бебо сидела у огня, маленькая, сухая, очень прямая, вся в черном, и месила в широкой миске. Она подняла голову, и я в который раз споткнулась об это: у девяностолетней женщины были его глаза. Те же самые, до последней черточки, и смотрели так же, спокойно и до самого дна.

Она кивнула мне на второй стул, потом на миску, потом на свои руки, и я поняла и засучила рукава.

Мы месили молча. Она показывала, я делала, она перехватывала мои пальцы и ставила их правильно, и один раз шлепнула меня по запястью, потому что я давила ладонью, а надо было основанием. Тесто