Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Сказал бы, ты бы поехала.

— Я и поехала.

— Вот именно.

Впереди фары выхватили что-то темное поперек дороги, и Дато встал. Посреди полотна, на теплом от дневного солнца асфальте, лежала корова. Она подняла голову, посмотрела в свет и опустила обратно. Дато выключил дальний, посигналил коротко, без злости, и она даже ухом не повела.

— Корове плохо, что там?

— Отдохнуть решила, это Циалы корова, — сказал он.

Мы сидели в машине посреди пустой ночной дороги, и я слышала, как щелкает остывающий металл. Он снял руку с руля, взял мою ледяную ладонь, повернул ее и положил на решетку обдува, придержав сверху своей. Просто чтобы согрелась. У него самого пальцы были горячие, и от этого стало еще хуже, потому что мне сразу захотелось не отнимать руку никогда.

— Утром после опознания Тамрико поедет с тобой, — сказал он. — У нее в Зугдиди есть знакомая, она подскажет, как звонить в консульство. Тебе восстановят паспорт. Это недолго, месяц, может, полтора. Потом сама решишь, куда ехать.

Я забыла про руку.

— Вот тут уже сама решу.

— Как скажешь.

Корова наконец поднялась, сначала задом, потом передом, и неторопливо ушла на обочину. Дато включил передачу.

Я смотрела в окно на башни, черные на черном, и думала про Москву. Там квартира, которую надо возвращать через суд. Там работа, где меня давно удалили из чата. Там мама с моим котом. Там мои вещи в коробках, которые кто-то за меня разбирал, и я даже не знаю кто.

А потом я стала думать про завтрашнее утро здесь. Бебо надо везти к врачу, у нее второй день скачет давление, и она опять скажет, что не поедет. Муре надо открыть сарай, иначе он будет выть с шести. Тамрико снова забудет направление на столе под сахарницей, как забыла в прошлый раз. Дато встанет раньше всех и будет пить кофе стоя у окна, потому что сидя он его пить не умеет.

И я поймала себя на том, что Москва в моей голове превратилась в место, куда мне надо съездить. Просто съездить по очень неприятным делам, а не вернуться домой.

Я ничего не стала говорить. Мы въехали во двор, и в кухне горел свет.

Тамрико ждала нас в дверях, в халате поверх свитера, со скрещенными руками, и вид у нее был такой, как будто она два часа репетировала речь.

— Ты с ума сошла, — сказала она мне, — ушла! Ночью! В красной куртке своей, что ты творишь. Я думала, у меня сердце встанет.

— Тамрико.

— А ты молчи, с тобой отдельный разговор будет. — Она обняла меня так, что у меня хрустнуло в плече, и тут же оттолкнула. — Есть будешь?

Бебо сидела за столом в час ночи, при полном свете, прямая, в двух шалях, и перебирала фасоль, хотя фасоль эту она перебрала неделю назад. Она посмотрела на меня, потом на Дато, что-то коротко спросила по-свански, и он ответил одним словом. Она кивнула и вернулась к фасоли, и по ее лицу нельзя было прочитать ровным счетом ничего.

Тамрико все же заставила меня поесть и я легла в четвертом часу и не заснула ни на минуту.

За мной приехали в семь сорок. Забрали меня на машине Зураба, синей, с помятым задним крылом, и незнакомым молодым сержантом за рулем, который всю дорогу молчал и один раз попросил меня пристегнуться.

Больница в Местии стоит на выезде, и то, куда меня повели, было не больницей, а низкой пристройкой сбоку, с отдельной железной дверью и с прошлогодним венком, прислоненным к стене. Под потолком гудела лампа, одна из двух.

Следователь из Зугдиди оказался невысоким сутулым мужчиной лет пятидесяти, в куртке поверх костюма, с большим планшетом бумаг. Он представился Бесарионом Чхеидзе, сказал «можно Бесо», и ни разу за все утро не улыбнулся. Рядом стоял эксперт, приехавший из Тбилиси, молодой, злой от бессонной ночи, в резиновых тапках поверх ботинок.

— Гражданка Соколова, — сказал Бесо по-русски, с сильным акцентом, но чисто. — Вам сейчас предъявят тело. Вы должны сказать: узнаете или нет. Если узнаете, назовите, кто это. Больше ничего говорить не надо. Готовы?

— Готова.

Я не была готова.

Простыню отвернули до груди. Я смотрела на Никиту и первое, что подумала: он стал меньше. Он всегда занимал собой всю комнату, всю машину, весь наш разговор, а тут лежал человек, который умещался на узком столе, с седой щетиной, которой у него при мне не было, с темной ссадиной на скуле и сбитой бровью. Волосы у него отросли и лежали не так, как он их всегда укладывал.

Я вспомнила, как он застегивал на мне карабин у моста и как у него дрогнули пальцы. Я тогда решила, что он замерз.

— Это Стрельцов Никита Андреевич, — сказала я. — Мой муж.

Голос вышел не мой. Бесо кивнул сержанту, простыню вернули на место, и все.

В коридоре я села на железный стул и наконец расплакалась.

Бесо сел на соседний стул, положил планшет на колени и не стал делать вид, что ждет, пока я приду в себя.

— Надежда Викторовна, я сразу скажу, чтобы вы понимали, куда мы идем. Вчера у нас была смерть от естественных причин у нетрезвого туриста. Сегодня у нас есть вы. Значит, у нас есть мотив, и он висит на трех людях сразу. На вас, на Геловани Давиде и на его семье, в чьем дворе он умер.

— Я понимаю.

— Вряд ли. — Он полистал листы. — Слушайте заключение. Предварительное. Тяжелое падение с ударом головой о каменную ступень. Алкоголь в крови высокий, очень высокий. Переохлаждение, он около часа пролежал во дворе. Плюс нагрузка, он в тот день поднялся пешком. Плюс