Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Эксперт в тапках сказал что-то по-грузински, коротко и раздраженно, и Бесо перевел, глядя на меня:

— Он говорит, что чистого, однозначного признака отравления нет. Стандартный скрининг мы делаем, но он ловит спирт, лекарства, наркотики. На редкие вещества никто не проверяет, если нет причины проверять. Материал взят, ждать три недели.

— А причина это что?

— Причина это предмет. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Бутылка. Банка. Упаковка. Что-то, на что можно указать пальцем и сказать: вот отсюда. Пока такого предмета нет, у меня несчастный случай на почве алкоголя и травмы. Появится предмет, у меня будет другая статья.

Я держала руки на коленях и очень старалась их не сжимать.

— Мы поднимемся к вам в дом в одиннадцать, — сказал Бесо и стал складывать бумаги. — С переводчиком. Предупредите, что мы приедем есть не будем, мы по работе.

Они приехали в двенадцать, потому что на серпантине встали за молоковозом.

Тамрико была готова с шести. Она вышла во двор в блузке цвета спелой вишни, на каблуках, с уложенными волосами и с золотыми серьгами, которые я видела на ней один раз, на крестинах у соседей. Ногти она накрасила ночью. Раз государство едет к ним домой, государство будет встречено как гости, которые плохо воспитаны и которых все равно надо накормить.

— Пусть смотрят, — сказала она мне на кухне, поправляя скатерть в третий раз. — Пусть видят, как живет нормальный дом.

Стол был накрыт полностью. Горячий хлеб, свежий сулугуни, зелень, орехи, сванская соль в глиняной плошке, чурчхела, банка ткемали. Чайник на плите. Дато вышел им навстречу к воротам и вернулся первым, и по нему нельзя было понять ничего, но он встал у окна и остался стоять.

Их было четверо. Бесо, эксперт, переводчик из Зугдиди, тощий парень в очках и в городском пальто, и Зураб, который шел последним, в форме, застегнутый по горло, и старательно смотрел мимо меня.

Мура лег поперек порога и не встал. Он лежит там всегда, когда в доме чужие, и сдвинуть его невозможно. Зураб перешагнул через него, не задумываясь, эксперт обошел с другой стороны, а переводчик долго примерялся, потом перешел, задев пса полой пальто, и Мура посмотрел на него так, что парень извинился вслух.

— Мы ненадолго, — сказал Бесо в дверях. — Спасибо, ничего не надо.

— Садитесь, — сказала Тамрико.

— Мы по работе.

— Работайте сидя, — сказала Тамрико и отодвинула ему стул.

Бебо сидела в углу под иконой, в двух шалях, с прямой спиной, и на все происходящее ей было ровно столько дела, сколько бывает человеку в девяносто лет, который видел, как через этот двор проходили и не такие. Она молча показала переводчику на стул рядом с собой. Тот сел.

Через десять минут Бесо ел хлеб с сыром. Отказаться третий раз было уже невежливо, а Тамрико умеет предложить четвертый.

— Начнем, — сказал он, вытирая пальцы. — По порядку. Первого декабря гость вошел в дом. Во сколько?

Тамрико ответила мгновенно.

— В восемь. Или в полдевятого. Он пришел с Гиорги, Гиорги его не заводил, он остался в машине, потом уехал, я слышала мотор. Гость был уже выпивши, я сразу почувствовала, я к таким привыкла, у меня в салоне такие каждую пятницу. Мы его посадили за стол, он не хотел есть, он хотел говорить, он говорил громко, он спрашивал про свою жену...

— Тамрико, — сказал Зураб.

— Что Тамрико? Я говорю как было.

— Ты говоришь быстрее, чем он пишет.

Она замолчала на секунду, поняла и села ровнее. Переводчик писал.

— Что он ел? — спросил Бесо.

— Хлеб. Сыр. Он взял два куска. Мясо не брал.

— Что пил?

— Чачу.

— Чью?

— Нашу, — сказала Тамрико. — Домашнюю. Он сам налил. Я ему не наливала, у нас женщина за столом не наливает мужчине, если мужчина сидит рядом. Он сам брал бутылку.

— Сколько?

— Ну много.

— Сколько это много?

Тамрико развела руками, и золото на ее ушах качнулось.

— Батоно, я не считаю, сколько пьет гость. Это неприлично.

Бесо посмотрел на нее без всякого выражения и что-то пометил. Эксперт сидел молча и вертел в пальцах стакан с чаем, и я поймала себя на том, что слежу за его руками.

— Кто подавал на стол?

— Я, — сказала Тамрико.

Бебо сказала что-то по-свански, коротко, три или четыре слова, и переводчик поднял голову и растерянно посмотрел на Зураба.

— Я не понял вторую часть.

— Она говорит, что подавала она, — сказал Зураб. — Хлеб резала она. Так у них принято, старшая женщина в доме режет хлеб гостю.

Бебо добавила еще что-то, длиннее. Переводчик записывал первые слова и остановился.

— Простите, я по-свански не...

— Она говорит, что гость сидел за ее столом и ушел от ее стола живой, — сказал Зураб. — На своих ногах. Это она хочет, чтобы вы записали.

В комнате стало очень тихо. Слышно было, как на плите подходит чайник и как во дворе кто-то из водителей хлопнул дверцей.

Я стояла у мойки с полотенцем в руках и понимала, что все за этим столом знают, какой вопрос сейчас опасен. Знает Зураб, который перевел не дословно, я это слышала по длине фразы. Знает Тамрико, у которой перестали двигаться руки. Знает Дато у окна. И знает бебо, которая спокойно смотрит на следователя.

И никто не произносит его вслух.

Тамрико вдруг подвинула Бесо плошку с медом.

— С хлебом попробуйте. Наш, местный.

У меня внутри все оборвалось и