Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
— Это ничего не доказывает.
— Забрал и пауэрбанк, — сказала я. — Он положил его в свой рюкзак накануне вечером, я стояла в дверях и видела. Наверху он сказал, что переложил его ко мне. Я потом разобрала рюкзак руками, в темноте, три раза. Его там не было. Телефон у меня сел через четыре часа.
Она держала папку под мышкой и не двигалась.
— Вы же юрист, Лена. Посчитайте, сколько раз подряд человек может случайно ошибиться в одну и ту же сторону.
Пар от нашего дыхания шел вверх и смешивался.
— Мне наплевать, во что вы верили, — сказала я. — Вы верили своему любовнику и замечательно. Только вы верили не бесплатно, и вот это уже придется объяснять не мне.
Она наконец сдвинулась. Спустилась на одну ступеньку, поравнялась со мной, и я увидела, что у нее трясутся губы и что она изо всех сил пытается держать себя в руках.
— Что вы им отдали? — спросила она.
— Лена, нехорошо лезть не в свое дело, особенно в уголовное дело, — сказала я. — Но я вам гарантирую, что доказательств у меня достаточно.
Она коротко выдохнула, и уже было отвернулась, посчитав диалог законченным.
— Там на последнем листе доверенности стоит моя подпись, Лена. Я на нее полчаса смотрела и почти поверила, что она моя, очень похожа. У вас талант подделывать подписи.
Лена сделала вид, что не услышала. Она спешно пошла вниз, к своей машине, но на нижней ступеньке ее занесло на льду, она удержалась рукой за перила, и не оглянулась.
Дверь снова зашипела. Зураб вышел без куртки, в одной рубашке, с листом бумаги в руке, и от холода сразу сгорбился. Внизу под горой уже качались на повороте красные огни, уходили к мосту и пропадали.
— Эксперт будет в семь, — сказал он. — Из Тбилиси, с водителем, они уже выехали. Тебе к восьми быть здесь на опознание, я машину пришлю.
— Хорошо.
— И еще. — Он посмотрел на лист, потом на меня. — Завтра запишем, что он у вас ел и что пил. С той минуты, как вошел в дом, и до того, как вышел во двор. По порядку и подробно.
— Зачем это, если ему с сердцем плохо стало?
— Затем, что это было вчера, — сказал Зураб. — Вчера у нас был перепивший гость. Сегодня у нас потерпевший, который бросил жену на седловине с корыстной целью, а жена эта скрывалась по неизвестной причине несколько месяцев в том самом доме, где он умер. Такое дело в Тбилиси на печку не кладут.
Я стояла на обледенелой ступеньке и понимала, что я сама, своими руками, за один вечер, превратила закрытый вопрос в уголовное дело.
Зураб стоял в одной рубашке и смотрел на меня, и я не выдержала и отвела глаза.
— Ладно, — сказал он наконец. — Завтра поеду к вам наверх с переводчиком.
За стеклом Дато застегнул куртку до горла и пошел к выходу, и я смотрела на него через мутное стекло и думала только об одном: за весь вечер, за все эти часы, никто ни разу не спросил у меня, отчего человек, у которого было здоровое сердце, вышел из дома на своих ногах и умер во дворе.
Глава 26
Дато не сказал ни слова, пока мы не выехали за последние фонари.
Дорога вверх была накатана до синего льда, и он вел ее медленно, на второй, обеими руками, и в свете фар летела мелкая сухая крупа. Печка гудела, но не грела, а меня трясло так, что я слышала стук собственных зубов. Я сунула руки под мышки и села боком, чтобы не видеть его лицо.
— Я все испортила, — сказала я.
Он молчал.
— Тебя никто не задерживал, ты пил там чай. Утром бумаги бы закрыли, и все. А теперь из Тбилиси едет эксперт, завтра к нам поднимется переводчик, и Тамрико пойдет в протокол, и Гиорги, и Циала, и бебо, которой девяносто лет. Я весь вечер сидела и думала, чем тебя вытащить, а вытаскивать было не надо. Я полезла спасать тебя и оказала медвежью услугу.
Машина медленно вползла на серпантин. Внизу под нами лежала темнота, и в ней двумя точками горела заправка.
— На самом деле, я понятия не имел, что делать дальше, — сказал Дато.
Я повернула голову.
— Что?
— С тобой, со всей этой ситуцией. — Он смотрел на дорогу. — Я не знал, что делать дальше.
Я ждала продолжения, и его не было. За все эти месяцы он ни разу не сказал мне ничего похожего. Этот человек всегда знал, куда идти, кому позвонить, где нельзя пройти и на каком повороте машину сносит. Он вытащил меня с седловины, он знал, кому в Местии можно сказать, а кому нельзя, и в отделении он не задал ни одного вопроса, потому что заранее знал ответы.
— Ты же всегда знаешь, — сказала я.
— Про перевал знаю. — Он переключился, коробка сухо стукнула. — Я думал до весны. Пока закрыт перевал, никто не поедет, никто не спросит. Потом думал до документов. Потом еще что-нибудь придумал бы.
— Это не план.
— Нет, — согласился он спокойно. — Это не план.
И я вдруг увидела все эти месяцы с другой стороны. Не хитрая многоходовка, не расчет человека, который умеет прятать людей. Он просто каждый раз отодвигал границу еще на месяц вперед, потому что не мог придумать себе жизнь, в которой меня снова нет. И тянул до последнего, и одновременно понимал, что вечно держать меня мертвой нельзя.
— Ты