Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

И я вывалила на него всё. Про измену Саввы. Про женщину, которую я никогда не видела, но ненавидела всей душой. Про ребенка — мальчика, которого я не знала, но который уже стоял между нами. Про любовь к Савке, которая душила меня, как удавка. Про ревность, которая жгла изнутри.

— Я не могу без него, — выдохнула хрипло. — Я не могу дышать без него. Но я не могу и простить. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу ее. Каждый раз, когда он говорит, что любит, я слышу, как он говорил это ей. Как он мог? Как он мог, если любил меня?

— Расскажите мне про ваше детство, — попросил врач, не комментируя мои слова.

И я рассказала. Про подъезд, в котором мы жили. Про маму, которая орала на весь двор. Про папины вещи, летящие с пятого этажа. Про то, как я сидела на ступеньках и плакала, а Савка подошел, обнял меня и сказал: «Я с тобой. Я никуда не уйду. Про то, как я верила ему. Про то, как боялась, что он тоже уедет.

— Вы понимаете, — сказал психиатр, и голос его был мягким, но слова резали, — что ваша история повторяет историю вашей матери? Тот же сценарий. Та же боль. Та же реакция.

Я не ответила. Потому что знала. Знала всегда, глубоко внутри, но боялась признаться даже себе.

— Ваша мать не смогла удержать отца, — продолжал он. — Она вышвырнула его из своей жизни первой, чтобы не ждать, когда он уйдет сам. И вы делаете то же самое. Вы боитесь, что Савва уйдет, как ушел ваш отец. И вы делаете всё, чтобы это случилось. Сами. Потому что ждать, когда уйдут, невыносимо. Легче сделать первый шаг самой. Легче сказать: «Я ухожу, я развожусь, я не хочу тебя знать». Легче, чем сидеть и ждать, когда он соберет чемодан.

Я молчала. Смотрела в окно на серое небо.

— Не хочу быть как мама, — прошептала я, глотая слезы.

— Вы уже как мама, — сказал он. — Но это можно изменить. Если вы захотите. Если вы сможете отпустить страх. Если вы сможете поверить, что вы — не ваша мать, а Савва — не ваш отец. Если вы хотите посмотреть на все другими глазами…

— Я не могу, — выдавила я, растирая слезы по щекам.

— Вы не хотите, — поправил он. — Но вы можете. Если позволите себе. Если перестанете быть той маленькой девочкой на ступеньках, которая боится, что ее бросят.

Мы еще долго разговаривали о моем детстве. И даже смеялись.

А потом он ушел.

А я осталась одна.

И слова его правильные остались со мной. Они вросли в меня, как занозы, как те коньки, которые жали, но я не снимала их, потому что мне было с ними хорошо.

И вот я лежу, слушаю Савку и понимаю: я не хочу быть как мама.

Не хочу вышвыривать его вещи. Не хочу орать на весь подъезд. Не хочу делать своих детей такими же несчастными, какой была я. Но…

Я не могу простить Савку. Не могу…

Слишком больно. Слишком страшно.

А вдруг он уйдет? А вдруг я прощу, а он снова? А вдруг я стану слабой, а он воспользуется?

Знаю, что страх живет во мне с детства. Он пульсирует в крови, он сжимает сердце, он кричит: «Не верь! Он уйдет! Все мужики уходят! Твой отец ушел, твой муж уйдет! Спасай себя сама!»

И я спасаю. Вышвыриваю. Развожусь. Ухожу первой, чтобы не ждать. Но…

Воспоминания накрывают меня снова. Я проваливаюсь в них, как в ледяную воду.

Мне пять. Зима. Снег скрипит под ногами. Савка держит меня за руку, ведет на каток.

Я в белых коньках, которые жмут, но мне плевать. Смотрю на него снизу вверх и чувствую, что ничего больше не нужно. Только его рука. Только его смех. Только его слова: «Не бойся, я тебя не уроню».

Он ставит меня на лед. Мои ноги разъезжаются, я визжу, хватаюсь за него. Он подхватывает меня, смеется. Глаза у него синие-синие, волосы светлые, он весь светится. Мой принц. Мой навсегда.

— Держись за меня, — говорит он. — Я не отпущу.

И я держусь. Держусь тридцать лет.

Но… Я не знаю тогда, что мой отец скоро уйдет. Что мама будет орать, выкидывать вещи, проклинать. Что я буду сидеть на ступеньках и плакать, а Савка придет и обнимет меня. И скажет: «Я с тобой. Я никуда не уеду».

И я поверю. Потому что он — другой. Потому что он — мой.

В себя прихожу от храпа. Савва уснул.

Сидит на полу, скрючившись, как большой уставший ребенок, и спит, положив голову на кровать рядом с моей рукой.

Лицо его расслаблено, морщины разгладились, губы чуть приоткрыты. Он выглядит младше, беззащитнее.

Мой принц устал. Вымотался. А ведь он тоже переживает. Тоже болит. Тоже боится.

Смотрю на него. Какой же он красивый. Самый любимый.

Мой. Только мой.

Моя боль и моя радость.

Мое наказание и моя награда.

Мой крест, который я несу.

Моя опора, которая держит меня.

Протягиваю руку. Пальцы дрожат.

Касаюсь Савкиных волос — мягкие, светлые, чуть влажные. Провожу по ним, медленно, боясь разбудить.

Потом по лбу, по щеке, по той самой щеке, которую ударила тогда, в кухне.

На ней еще остался след?

Смотрю — нет, уже нет. Но

Я помню звон пощечины, красный след на его коже, свои пальцы, которые горели. И боль в его глазах. Боль, которую я причинила. Сама. Своими руками.

Наклоняюсь, утыкаюсь носом в его голову, вдыхаю. Пахнет домом. Пахнет нашим домом, нашими детьми, нашими ночами. Пахнет тем, чего я боюсь лишиться. Тем, без чего я не могу дышать.

— Савва, — шепчу я. — Савва, прости меня. За все. За пощечину. За вещи. За развод.

Он не слышит. Спит.

Лежу молча.

Боюсь спугнуть.

Боюсь, что он проснется и всё закончится.

Боюсь, что он проснется и останется.

Я сама не знаю, чего боюсь больше. Быть с ним и бояться, что он уйдет? Или быть без него и знать, что он ушел?

Савка просыпается резко. Вскидывает голову, смотрит на меня. В глаза. Ищет ответ. Тот самый, который я не могу ему дать.

В его глазах — надежда. Маленький огонек, который он зажег, пока говорил, и который я могу погасить или раздуть.

Смотрю на него.

На моего мужчину, которого люблю больше жизни. На того, кто поставил меня на коньки, кто дал мне опору, когда в моей семье все рушилось.

На того, кто подарил мне пятерых детей, кто держал меня за руку в родзале, кто плакал, когда родился Слава.

На того, кто предал меня.