Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника
Платон переводит взгляд на меня, потом на Славку. В его глазах — недетская серьезность.
— Папа, — интересуется сын. — Ты что, уйдешь от нас? И будешь к нам в гости ходить?
У меня сердце останавливается.
— Платош, ну что ты, — говорю, как можно спокойнее. — Нет, конечно. Я никуда от вас никогда не уйду.
— Правда?
Марк поднимает голову и закусывать губу.
— Правд..
Тянусь, глажу его по волосам.
— Вы мои дети. Я вас очень сильно люблю. Это моя семья. Это мой дом.
— А маму ты любишь? — спрашивает Платон.
— Обожаю, — говорю я. — Я без нее жить не могу. Я маму люблю с детства.
— А мама кричала, что вы разводитесь, — тихо выдыхает Марк.
— Мама имеет право так сказать, — осторожно отвечаю я. — Но чтобы не случилось, у вас есть папа и мама. И мы вас всех любим.
— А ты всё-таки не будешь с нами жить?
Платон смотрит на меня, и в его глазах — страх. Тот самый, который я видел у Маринки в детстве. Страх, что уйдут.
— Я всегда буду с вами, — говорю, прижимая Машку крепче к себе.
— Вы всегда будете со мной. Вы мои дети.
— А этот Ваня? — спрашивает Платон. — Он будет с нами жить?
— Ваня ваш брат, — говорю я. — Сейчас он болеет. Когда поправится — я его привезу.
Платон и Марк хмурятся, но молчат.
Ия смотрит на меня с сомнением.
Слава хмыкает и спрашивает у младших:
— Вам все понятно?
— Да. Брат…
Платон кивает.
— Это здорово.
— Ну и замечательно, — отвечаю, выдыхая с облегчением. — На этом, вроде как, всё. И порешали.
Мне кажется, что один груз с моих плеч упал. Детям я, как смог, всё обозначил.
Они теперь пусть и не всё, пусть и не понимая до конца, но уже знают.
После разговора Платон и Марк заходят в детскую.
Машка уснула на руках, я её отнес в кроватку. Укладываю, поправляю одеяло.
— Папа, ты точно от нас не уйдешь? — шепчет Плат.
— Нет, конечно, — говоря, сажусь на корточки, беру его за плечи. — Куда я от вас уйду? Я вас люблю. Вы мои дети. Я никогда от вас не уйду.
— Но мама сказала, что ты с нами больше не живешь, — говорит Марк, и голос у него дрожит.
— Мама говорит, как считает, — поясняю тихо. — Но я с вами живу. Я здесь с вами.
— А где его мама? — спрашивает Платон. — Ванина.
— Ванина мама умерла, — тихо говорю я.
— Умерла? — Платон округляет глаза. — Значит у Вани нет мамы. Жалко.
— Да, грустно…
Киваю, случайно сына.
— Поэтому он будет жить с нами.
— С нами? — Марк смотрит на меня. — В нашем доме?
— В нашем доме, — говорю, сам себе не веря. — Он же наш…
Мальчишки переглядываются.
Потом Платон пожимает плечами:
— Ну ладно. Пусть живет. Раз у него нет мамы.
Уложив принцессу спать, возвращаюсь в гостиную.
Ия сидит на диване. Смотрит на меня, на братьев, на Славку, который застыл у окна.
Потом подходит, обнимает меня. Крепко, как в детстве.
— Папа, — шепчет дочь. — Я не хочу, чтобы вы с мамой разводились.
— Я тоже не хочу, — отвечаю, прижимая ее к себе. — И сделаю всё, чтобы этого не случилось.
— Мама обижается и злиться, — вздыхает дочь.
— Да, — качаю головой. — Но… Маме больно.
— И нам больно…
Ия отстраняется, смотрит на меня.
— Мне, Славке, Платону, Марку, Машке. И Ване, наверное, тоже больно. И маме больно. И тебе больно. Всем больно.
Я молчу. Что я могу сказать? Дочь права…
Глава 16Судный день
Савва
Приезжаю в больницу. Каждый день одно и то же — коридоры, запах лекарств, капельницы, лица людей, которые ждут чуда или готовятся к худшему.
Не знаю, чего жду я. Наверное, того, что моя любимая Маришка посмотрит на меня не волком, а человеком.
Захожу в палату.
Маринка лежит, отвернувшись к стене. Плечи напряжены, спина прямая — вся как струна. Делает вид, что не хочет со мной разговаривать. Но…
Я всегда вижу, когда вхожу, её глаза начинают светиться. Чуть-чуть. На долю секунды. А потом она гасит этот свет, потому что не позволяет себе радоваться мне. Потому что сейчас я — враг.
Я знаю этот взгляд. Она всегда так смотрела, когда я возвращался с гор.
Сначала — вспышка, как молния.
А потом наигранное спокойствие, словно она не ждала, не боялась, не молилась всем богам, чтобы я вернулся живым.
Сажусь на стул рядом с кроватью.
Смотрю на затылок моей красавицы, на волосы, рассыпавшиеся по подушке.
Впервые замечаю, что Маринка давно не стриглась и не красилась.
Перевожу взгляд на руки. Лак облез, ногти обгрызены.
Начинаю соображать, когда жена перестала следить за собой. Мне это не нравится. Думаю, надо с Ией поговорить об этом. Но…
Сначала все же с Мариной.
— Мариш, может, поговорим? — выдыхаю тихо, почти умоляюще. — Давай обсудим.
Жена молчит. Потом резко поворачивается, и я вижу её лицо — бледное, глаза огромные, под ними круги.
Понимаю, что она не спала. Опять не спала.
— Мы всё обсудили, — отвечает Марина сухим, колючим тоном. — Я тебе сказала. Я с тобой развожусь. Мы разводимся. Я не буду с тобой больше жить. Никогда тебя не прощу. Не люблю тебя. Ненавижу тебя…
Маринка тараторит, я не перебиваю, зная, что ей надо выговориться.
— То есть твоё решение окончательное?
— Да…
Жена дергает плечом и отворачивается.
— Это моё окончательное решение.
Молчу. Смотрю на неё. Потом говорю:
— Марин, ну сколько можно? Я пришёл не враждовать.
— А зачем ты пришёл?
Марина снова поворачивается в мою сторону, и в глазах — «адский огонь».
— Ты пришёл меня уговаривать? Убеждать? Давить на жалость? Не надо. Я всё решила.
— Я пришёл тебя проведать, — говорю. — Узнать, как ты. Как самочувствие.
— А тебе не всё равно?
— Не всё равно, — отвечаю примирительно.
Маринка хмыкает и опять отворачивается. Но…
Я вижу, как дрогнули её плечи.
У меня сердце кровью обливается.
Хочется обнять мою строптивицу. Прижать ее к себе. Посадить на колени. Качать, как ребенка. Целовать пальчики.
Я ужасно по ней скучаю. Каждый час, каждую минуту.
Не знаю, как ещё ей объяснить, что я безумно виноват. Что я готов на всё. Что сам себя ненавижу за содеянное. Что люблю её до дрожи.
— Марин, — выдыхаю очень тихо. — Я ужасно виноват. Знаю, что обидел и ранил тебя. Но…Я очень тебя люблю. Детей наших очень люблю. Я не хочу рушить семью. Хочу, чтобы всё осталось так, как есть.
Марина молчит. Потом садится на кровати,