Без права на отказ авторитету - Ася Любич
— Смотри, — рычу, не отводя взгляда. — Смотри на меня.
Я ускоряюсь.
Упираюсь одной рукой в спинку над её головой, чтобы не придавить полностью, и вбиваюсь глубже. Слышно, как мокро. Слышно её стоны, которые она пытается сдерживать и не может.
Я опускаю руку между нами, нахожу клитор, тру быстро, жёстко, в том же ритме. Она дёргается, ногти впиваются мне в плечи даже через рубашку.
— Ещё… пожалуйста… — шепчет она, и от этого слова у меня почти срывает крышу.
Я выхожу почти полностью и вхожу снова, одним длинным движением. Она вскрикивает, хватает меня за волосы, тянет. Я кусаю её за шею, за ключицу, оставляя следы, которые завтра будут видны. Пальцы на клиторе не останавливаются. Чувствую, как она приближается — стенки начинают сжиматься чаще, сильнее, дыхание срывается.
— Давай, давай, — говорю ей прямо в ухо. — Кончай со мной.
Она кончает резко.
Сжимается вокруг меня так сильно, что я выругиваюсь сквозь зубы. Спина у неё выгибается, она стонет мне в рот, когда я её целую, чтобы заглушить звук.
И меня тоже накрывает.
Я вхожу ещё глубже, замираю и кончаю — горячими, сильными толчками, заполняя её. Член дёргается внутри, и я чувствую каждую пульсацию. Тело дрожит.
В тесной машине это ощущается ещё острее — некуда деться, всё слишком близко, слишком жарко, слишком мокро.
Несколько секунд я просто лежу на ней, тяжело дыша ей в шею. Не выхожу. Сердце колотится так, что, наверное, она слышит. Её ноги всё ещё обхватывают меня. Юбка задранная. Между нами липко и горячо.
Я поднимаю голову. Смотрю на её припухшие губы, на расфокусированный взгляд. Пальцем провожу по нижней губе.
— Что ты сделала со мной, — говорю тихо. Уже без рычания.
Она молчит. Просто смотрит. И я понимаю, что если сейчас выйду и начну одеваться, как будто ничего не было, — это будет ложью. В этой тесной, неудобной машине, с задранной юбкой и неснятыми трусами, она только что кончила на моём члене и попросила ещё. И от этого внутри что-то сдвигается. Ненависть никуда не делась. Но теперь она соседствует с чем-то другим, от чего хочется снова все повторить. Снова. И снова.
Глава 30
Очередная пачка влажных салфеток. В мусорном пакете собралась уже приличная горка, пока Алла приводит себя в порядок. У меня же до сих пор ноет член и горит затёкшая от неудобной позы нога. Но даже с онемевшей ногой я бы все равно продолжал трахать Аллу, с упоением слушая, как она стонет мое имя. Сейчас ей снова стыдно, и она прячет взгляд, а я уже решил, что никуда ее не отпущу. Моя ненависть лишь подогрела одержимость, которой я заразился несколько лет назад. И теперь ей предстоит понять, что всё будет так, как решу я.
— Мне нужно в душ, — признаётся она, затягивая свои рыжие волосы в шишку на макушке. Пиджак так и не отдала, кутается в него, как в одеяло.
Я завожу мотор и выезжаю с площади, даже не спросив, куда её везти. Ответ и так очевиден.
Ночное Ромашкино пустое и тихое. Фонари отражаются в мокром асфальте, светофоры мигают жёлтым для никого. Алла сидит рядом, подобрав под себя ноги, и смотрит в окно. Молчит. Я смотрю на её профиль в отблесках фонарей, и мне приходится напоминать себе, что вообще-то я за рулём.
На приборной панели вспыхивает экран телефона. Беззвучно, я выключил звук ещё у дома культуры. «Мама». Одиннадцать пропущенных. Двенадцать.
Переворачиваю телефон экраном вниз. Не сегодня.
Алла замечает. Поворачивает голову, но ничего не спрашивает.
Мы проезжаем поворот к её дому, и она наконец оживает:
— Эй. Мне туда.
— Тебе в душ, — напоминаю я. — Ты сама сказала.
— И как это понимать?
— Душ у меня больше. Будем экономить воду.
Она фыркает, отворачивается к окну, но я вижу, как дёргается уголок её губ.
Мой дом стоит на берегу, новый, светлый, из тех, что я построил для города. Охраняемый двор, шлагбаум, фонтан, который зимой выключают. Я купил здесь две квартиры: себе, на последнем этаже, и матери, двумя этажами ниже. Чтобы была рядом. Чтобы мне было спокойнее.
Паркуюсь у подъезда. Глушу мотор. Блокирую замки. Алла ещё что-то хочет сказать, быть может, даже возмутиться, но я вжимаю пальцы в её талию, притягиваю к себе через подлокотник и целую в щёку. Просто в щёку. Как будто мы с ней уже сто лет вместе и я так делаю каждый вечер.
Она замирает. И не отстраняется.
Мы выходим из машины. Ночной воздух пахнет речной водой и мокрыми листьями. Алла поёживается в моём пиджаке, и я уже тянусь, чтобы обнять её за плечи…
Дверь подъезда распахивается с грохотом.
— Значит, это правда?
Я не сразу понимаю, откуда доносится голос. Он какой-то чужой. Тонкий, звенящий, надтреснутый, как стекло перед тем, как лопнуть.
Мы оборачиваемся. И я вижу мать.
Она стоит на крыльце в длинном халате, поверх него наспех наброшено пальто, застёгнутое не на те пуговицы. На ногах домашние тапки. Седые волосы, которые она всегда закалывает волосок к волоску, растрепались по плечам. Я никогда не видел её такой. Ни разу в жизни.
— Мне звонила Галя из шестого подъезда, — говорит она, медленно спускаясь по ступенькам. Сжимает кулаки так, что белеют костяшки. — Сказала, видела тебя в ресторане. С ней. Я не поверила. Я весь вечер тебе звонила. Весь вечер. Сидела у окна и ждала.
Она останавливается в двух шагах от нас. Смотрит не на меня. На Аллу. На мой пиджак у неё на плечах.
— Ты связался с этой шлюхой?
— Мам, остановись.
— Она убила твоего брата! Она убила твоего брата, — кричит она на всю улицу. Ее не узнать — пропала хладнокровная женщина, которую я знаю большую часть