Без права на отказ авторитету - Ася Любич
— Я позвоню.
— Он не позвонит! Поняла, гадина! Только через мой труп! Ты не получишь еще одного моего сына. Я скорее умру, чем отдам его тебе. Никогда. Никогда!
Дома я даю матери успокоительное, а она заставляет меня поклясться, что я никогда не свяжусь с Аллой. Матери я врал не раз, и сейчас спокойно это пообещал, но, придя домой, тут же позвонил Алле. Правда, она не взяла трубку.
Обиделась. Ну ладно. В конце концов, кроме секса она ни на что другое не годится.
Следующие несколько дней я оказываюсь сильно занят и больше не контролирую вопрос насчет дома культуры. Тем более что здоровье матери требует особого внимания.
Вечерами мне приносят отчет о передвижениях Аллы. И я даже думаю, что она собирается взять билеты, потому что снова и снова ходит на вокзал.
Глава 31. Алла
«Она убила твоего брата».
Эти слова звенят в ушах всю ночь. Я лежу в своей детской кровати, которая скрипит на каждый вдох, и смотрю на тени от фонаря на потолке. Телефон вибрирует в третий раз. В четвёртый. Саша.
Я переворачиваю его экраном вниз.
Не потому что обиделась. Потому что не знаю, что ему сказать. Что его мать смотрела на меня так, будто хотела вцепиться в горло? Это он и сам видел. Что мне страшно? Так он приедет, и мы снова окажемся на заднем сиденье, а утром я буду ненавидеть себя ещё сильнее.
Мне нужно другое. Мне нужно понять, почему мальчик, который обещал таскать декорации в моём театре, вдруг шагнул в окно.
Утром я звоню в соседнюю дверь.
Тётя Зина почти не изменилась: та же химия, тот же халат в мелкий цветочек, тот же цепкий взгляд, от которого не спрячешься. В детстве мы с Ромкой звали её «Радио Свобода».
— Алька! Да ты что, какая стала… Заходи, заходи, у меня как раз мамкины пирожки недоедены.
Мамины пирожки я ем уже второй день, но мужественно беру ещё один. У Зины на кухне пахнет корвалолом и жареным луком, на подоконнике стройным рядом стоят фиалки. И стена — та самая стена, за которой когда-то жили Бауэры.
— Тёть Зин, расскажите мне про тот день. Когда Рома…
Она перестаёт жевать. Крестится на иконку в углу и вдруг становится старой. Просто старой женщиной, которая слишком много слышала через стену.
— А что рассказывать, Алюш. Весёлый он был с утра. Я его на лестнице встретила, он мне билетом помахал. «В Москву, говорит, тёть Зин, до Алки. Сюрприз будет». А Света за ним с вокзала бежала, в тапках, слышишь? В тапках по улице. А она ведь чистюля, у неё всегда надо было, чтобы всё как у людей.
— А потом?
— Потом кричали. Она кричала. «И ты тоже? И ты как он?» Я ещё думала — как кто, как Сашка, что ли? А потом тихо стало. Долго тихо. А потом… — Зина машет рукой, и глаза у неё становятся мокрыми. — А потом во дворе закричали.
Я сжимаю чашку так, что обжигаю пальцы. И даже не чувствую.
— А билет? Билет нашли?
— Да кто ж его искал. Сказали — сам. Из-за девки. Из-за тебя, значит. Света на похоронах так всем и говорила. А я… — она оглядывается на стену, будто та до сих пор может подслушать, и переходит на шёпот. — А я думала: чего это он с билетом в кармане из окна-то? Деньги же плачены. Но кто ж меня, старую дуру, слушать станет.
В кассах вокзала надо мной почти смеются. Билет шестилетней давности? Девушка, у нас компьютеры три раза меняли.
На второй день я прихожу с коробкой конфет и самой обаятельной из своих улыбок. Играю роль из сериала про следователя, и от этого самой себе смешно. Но кассирша Валя, которая сидит в своём окошке двадцать лет, узнаёт во мне Дояркину, ахает и показывает на соседку весь мой выпускной спектакль в лицах.
Рыжего парня она помнит. Ещё бы. Через день после того, как его хоронили, его мать пришла сдавать билет.
Чтобы его там не ждали.
А я ждала. Только не знала об этом.
Из вокзала я выхожу на ватных ногах. Сажусь на лавку у перрона, там, где шесть лет назад меня провожала мама и не провожал Рома. Он тогда не пришёл, и я думала, что обиделся. А если его просто не пустили?
Мысль приходит медленно, как холод сквозь подошвы.
Ромка с билетом в кармане. Мать бежит за ним с вокзала в тапках. Крики за стеной. «И ты тоже? И ты как он?» Долгая тишина. А потом билет, чистенький, даже не помятый, возвращается в кассу, чтобы его там не ждали.
Что она сделала, тётя Света?
Меня начинает трясти. Я обхватываю себя руками и смотрю на рельсы, пока они не начинают расплываться.
Нет. Нет, нет, нет. Я придумываю. Я актриса, у меня больное воображение, я всю жизнь ищу в людях подтекст, которого там нет. Она мать. Она потеряла сына. Люди в горе делают странные вещи: трут полы, сдают билеты, кричат на чужих девушек посреди улицы. Это не значит…
А если значит?
Тогда что? Пойти в полицию? С чем? С рассказом соседки, которая всю жизнь подслушивает через стену? С кассиршей, которая помнит что-то шестилетней давности? Меня поднимут на смех. А потом об этом узнает Саша.
Я представляю его лицо. Как оно каменеет. Как он смотрит на меня тем самым взглядом, сквозь сигаретный дым, у служебного входа. «Хочу, чтобы ты сдохла». Он и так считает, что я убила его брата. А теперь я приду и скажу, что это сделала его мать?
Он мне не поверит. Никто мне не поверит.
Это не моё дело. Не моя семья. Я и