Без права на отказ авторитету - Ася Любич

— Что ещё тебе от меня нужно? — В её голосе наконец прорывается что-то живое, и от этого ещё хуже. — Ты уже попользовался мной. Теперь уходи.

Попользовался.

Слово бьёт под дых, сильнее любой пощёчины. Мы три раза за два дня падали друг на друга, как голодные, она стонала моё имя, а теперь я «попользовался»?

— Да ты можешь толком объяснить, чего ты взъелась? Это из-за матери? Так она просто не в себе была. Она болеет, Алла, я весь день с ней по врачам…

— ДК.

— Что?

— ДК! — Она почти кричит. Прохожий на другой стороне улицы оборачивается. — Ты сказал, что решил вопрос. Ты стоял вот тут, у машины, и сказал: «Можешь обрадовать всех». А сегодня там экскаватор! Завтра его сносят, слышишь? Сносят! Марина Павловна сидела на ступеньках и плакала над своими грамотами. Я звонила тебе, а ты не взял трубку. А со мной мэр даже разговаривать не стал. Посмеялся и пригласил на чай.

Блять.

Я действительно сказал Гене. Позвонил, сказал. И забыл. Мать слегла, давление, скорая среди ночи, клиника в областном центре. Я ни разу больше не проверил. Решил, раз я сказал, значит, так и будет. Как всегда.

— Я решу.

— Уже сомневаюсь. — Она смотрит на меня так, будто впервые видит, и ей не нравится то, что она видит. — Знаешь, что самое смешное? Я почти поверила, что ты умеешь держать слово.

Она обходит меня по широкой дуге, чтобы даже рукавом не задеть, и почти убегает.

Я стою посреди тротуара и смотрю ей вслед. В кармане вибрирует телефон. Мать. Я сбрасываю.

Последнее, о чём я думал эти дни, — это ДК. А для неё это было единственное, о чём она попросила. Единственное. Она не просила денег, не просила театр, не просила ничего для себя.

Сажусь в машину, хлопаю дверью так, что дребезжит стекло.

— К Гене.

Мэр живёт в коттедже за городом, который я ему и построил. Вилла с колоннами, газон, фонтан с писающим амуром. Безвкусица, за которую мне всегда было немного стыдно.

Охрана на воротах узнаёт машину и пропускает без вопросов. Зря.

Гена встречает меня в халате и тапочках, с бокалом коньяка в руке. Распахивает объятия:

— Александр! Рад видеть! Какими судьбами в такое…

Договорить я ему не даю. Хватаю за горло, бокал летит на мраморный пол, и я впечатываю его в стену так, что с полки падает какая-то фарфоровая собачка. За спиной клацают затворы: его охрана наконец соображает, что происходит. Плевать. Мой пистолет уже упирается Гене в висок.

— Да чего ты хочешь? — хрипит он, выпучив глаза.

— ДК. Я вроде сказал, что он должен остаться. Ты плохо понял?

— Да не могу я, Саш! — Он скашивает глаза на дуло и бледнеет до синевы. — Там всё подписано, понимаешь? Областная экспертиза, инвесторы, люди ждут, план торгового комплекса утвердили ещё до тебя. Здание правда аварийное, перекрытия сгнили, я сам видел. Хочешь, документы покажу? Я не вру!

— Я убью тебя, если ты врёшь.

— Убивай! — визжит он, и голос срывается. — Но его всё равно завтра снесут. Со мной или без меня. Там не только мои деньги, там область, там и твои деньги в конце концов, там столько людей завязано… — Он сглатывает. — И где гарантия, что потом, с другим мэром, ты сможешь так же легко о чём-то договориться?

Я смотрю в его потное, трусливое лицо и понимаю, что он не врёт. Впервые за всё время, что я его знаю, не врёт.

— Заткнись. Просто заткнись.

Отпускаю его. Он сползает по стене на пол, прямо в лужу коньяка, и держится за горло.

Порой ничего сделать не можешь. Порой вся твоя сила, все деньги, все связи, весь страх, который ты годами вбивал в людей, оказываются бессмысленными. И поражение нужно принимать достойно.

Только у меня никогда не получалось.

Спустя неделю Алла по-прежнему отказывается видеться со мной. Не берёт трубку. Не открывает дверь. Цветы, которые я отправляю, возвращаются обратно с курьером, нераспечатанными.

А я понимаю, что это к лучшему.

Любовь делает тебя слабым. Заставляет принимать неверные решения. Я забыл про ДК, потому что думал о ней. Я не проверил Гену, потому что думал о ней. Я неделю не спал, потому что думал о ней. Так не бывает с теми, у кого есть дело. Так бывает с сопливыми пацанами.

Да и какая любовь? Для Аллы имеют значение здания, профессия, сцена. Но никак не люди.

Я прекращаю следить за ней. Отзываю водителя. Удаляю номер. Через час восстанавливаю из корзины.

Мама рада до безумия. Она будто молодеет на глазах.

— Она к мужу вернулась. В свою столицу. Галя видела, как она с чемоданом на вокзал шла. — Мама довольно поджимает губы и наливает мне чай. — И правильно. Нечего ей тут делать. А тебе пора жениться, сын. На хорошей девушке. Я внуков хочу, понимаешь?

Вот удивилась бы мама, скажи я ей, что, скорее всего, одного внука она получит очень скоро.

Я пью её чай, сладкий, как в детстве, и молчу.

Я больше не стану беспокоить Аллу. Она ничем не заслужила моей ненависти. Она просто живёт, как умеет. Как все. А я продолжаю жить, только без мощной мотивации в виде ненависти. Оказывается, без неё внутри очень много пустого места.

Мама успокаивается, всё знакомит меня с дочерьми своих знакомых. Порой я думаю, что мог бы даже забрать ребёнка Аллы. Отобрать. Воспитать сам. Но отгоняю от себя эти мысли. Алла ни в чём не виновата.

А я буду жить дальше, ожидая, что реальность станет чуть красочнее, чем сейчас.

Жить дальше, надеясь, что не сдохну от тоски по своей рыжей суке.