Котёнок Котаева - Тиаверра

Сука.

Накрываю её запястье ладонью, останавливаю.

— Полотенце на пол.

Она послушно расстилает его между моих ног. Я сажусь на лавку, спиной к шкафчикам, развожу колени и смотрю на неё.

— Иди сюда.

Гера сглатывает.

Не спорит, не принимается снова объяснять, что это ничего не меняет, и не прячет испуганные глаза. Просто опускается коленями на сложенное полотенце и оказывается передо мной — в тёмно-синем скрабе, со сбившимся дыханием и таким румянцем, будто мы не заперты в пустой раздевалке, а всё отделение собралось посмотреть, как она исполняет собственный план.

Я видел женщин на коленях. Много раз.

Казалось бы, организм давно должен был перестать воспринимать эту картину как отдельное событие.

Нихуя.

Потому что ни одна из них не была Герой.

Она берётся за край белья, освобождает член и замирает всего на секунду. Этой секунды хватает, чтобы я успел представить её губы там, куда сейчас смотрят огромные голубые глаза, и окончательно перестал быть человеком, способным принимать разумные решения.

Касаюсь пальцами её подбородка, поднимаю лицо.

— На меня смотри.

Гера кивает.

— И делай то, ради чего закрыла дверь.

Она осторожно сжимает меня у основания. Вторую ладонь кладёт на бедро, словно ей всё-таки нужна опора, и касается языком головки.

У меня каменеют мышцы живота.

Не от техники. Никакой отточенной техники у неё пока нет. Первое движение слишком осторожное, второе — чуть увереннее. Она пробует, прислушивается, поднимает на меня глаза после каждого сбившегося вдоха и запоминает.

Вот это и убивает.

Она учится не вообще. Не по своему ебучему листику и не по тому, как должно быть правильно.

Она учится мне.

Обхватывает головку губами, медленно втягивает глубже — и пальцы на моём бедре тут же сжимаются, когда из груди у меня вырывается низкий хрип.

Запускаю ладонь в её волосы, собираю пряди на затылке. Не толкаю. Просто держу, открывая её лицо, и смотрю, как Гера краснеет ещё сильнее от одного этого жеста.

— Медленнее, — говорю хрипло. — Да. Вот так. И глаза не прячь.

Она слушается.

Проводит языком снизу вверх, снова обхватывает губами, а рукой начинает двигаться навстречу. Неловкость никуда не исчезает. Гера всё ещё волнуется, иногда сбивается, слишком сильно думает и едва заметно хмурится, когда ей кажется, что она делает что-то не так.

Но каждый раз, когда у меня напрягаются пальцы в её волосах, повторяет именно это движение.

Умница.

Мягкая, стеснительная, красная до ушей умница, которая сейчас доведёт меня до совершенно позорного состояния и сама ещё не понимает, насколько быстро.

Она берёт немного глубже.

— Блядь, Гера…

Замирает и сразу отстраняется.

— Я… я что-то не т-так?

Удерживаю её за подбородок, не позволяя спрятать лицо.

— Если бы ты делала что-то не так, я бы сказал. А сейчас я держусь за лавку, потому что иначе уложу тебя на неё и забуду, что сегодня ты сюда пришла со своим планом. Больше глупых вопросов не задавай.

Она смотрит на мою руку, вцепившуюся в край лавки.

Потом — на меня.

И улыбается.

Совсем чуть-чуть. Смущённо, неверяще, но уже без прежнего страха.

— Продолжай, котёнок.

На этот раз она наклоняется сама.

Берёт увереннее, плотнее обхватывает губами и повторяет всё, на что я уже отреагировал. Медленно проводит рукой, скользит языком, снова смотрит снизу вверх — и у меня перед глазами на секунду темнеет.

Какого хуя эта женщина вообще считала, что не мой формат?

Она мой персональный пиздец.

Я хотел трахнуть её с того утра, когда увидел серые шорты. Потом хотел в лифте, на съёмке, дома, в каждом пустом кабинете, мимо которого она проходила в своём свободном халате. Но даже в самых подробных фантазиях не представлял, что Гера будет смотреть на меня вот так: стесняться до дрожащих ресниц и всё равно не отводить глаз, потому что я приказал.

Волосы у неё мягкие. Губы горячие. Ладонь уже не дрожит.

А я, блядь, дрожу.

Едва заметно, от напряжения в бёдрах, но Гера чувствует. Её пальцы сжимаются сильнее, язык снова проходит там, где меня особенно ведёт, и остатки выдержки разлетаются к хуям.

— Котёнок, сейчас кончу. Если не хочешь — отстранись.

Она не отстраняется.

Только крепче упирается ладонью в моё бедро и поднимает глаза.

Уточняет без единого слова.

— Тогда до конца, — говорю я. — Не останавливайся.

Гера снова обхватывает меня губами.

Первый толчок вышибает из груди воздух. Я затягиваю её волосы в кулак, второй рукой хватаюсь за край лавки и матерюсь так, что кафель наверняка запоминает каждое слово.

Она не пугается.

Не отходит.

Продолжает двигать ладонью, пока член пульсирует у неё в пальцах, а живот сводит от резкой, почти болезненной разрядки. Доводит меня до конца — осторожно, упрямо, с тем самым тихим вниманием, от которого всё происходящее действует сильнее любой отработанной ласки.

Это чудо сглатывает весь мой белок до последней капли.

Потом медленно отстраняется.

В раздевалке остаются моё тяжёлое дыхание, гул вентиляции и абсолютная, невозможная тишина со стороны Косты Котаева.

Гера всё ещё стоит передо мной на коленях. Губы влажные, щёки пылают, глаза огромные и тревожные — но под тревогой уже прячется довольство.

Она добилась именно того, чего хотела.

Заставила меня замолчать.

Меня.

Женщина, которая заикается, когда я называю её красивой, только что лишила меня речи с первой попытки и теперь смотрит так, будто сама не верит в собственный талант.

Я начинаю смеяться.

Не над ней.

От чистого охуевания.

— Что? — сразу пугается она. — Я что-то сделала не так?

Поднимаю её с пола, усаживаю к себе на бёдра и целую, не давая закончить. Гера сначала замирает, потом обхватывает меня за шею и отвечает. Её мягкая грудь прижимается к моей, колени стоят по обе стороны от бёдер, а у меня после оргазма снова появляется совершенно нездоровый интерес к жизни.

— Ты сделала всё именно так, как хотела, — говорю у её губ. — Заставила меня замолчать. Поздравляю. Свидетелей нет, поэтому в больнице тебе всё равно не поверят.

Она прячет лицо у меня на плече. Но я чувствую улыбку кожей.

Телефон на полке коротко вибрирует.

Экран загорается.

«Лика: Буду в десять. Вино привезу сама».

Гера видит имя раньше, чем экран гаснет.

Её тело не отстраняется сразу. Сначала становится неподвижным. Потом она аккуратно убирает ладони с шеи и встаёт.

— Тебе нужно переодеваться, — говорит слишком ровно.

Я сам позвал Лику утром.