Котёнок Котаева - Тиаверра

— Нужно.

— Почему? Я не спрашивала. И ты не должен передо мной отчитываться. Мы всё заранее обсудили, я понимаю, что ты можешь приглашать женщин, и если сегодня…

— Котёнок.

Она замолкает.

— Я сказал, что мы не трахались. Не надо за две секунды устраивать вокруг этой фразы собрание.

Гера опускает глаза на мокрую кружку.

— З-зачем ты тогда мне это сказал?

Вот он, правильный вопрос.

Подхожу ближе, забираю кружку из её рук и ставлю в раковину. Пальцы у неё холодные и мокрые. Сама вся тёплая, красная и такая старательно разумная, что хочется встряхнуть.

— Потому что не хочу, чтобы ты сидела за стеной и представляла то, чего не было.

Она поднимает глаза.

Не улыбается. Но дыхание становится глубже, а напряжённые плечи едва заметно опускаются.

— Я не обещаю, что стану твоим, Гера. Не знаю, что будет через неделю, и не стану сейчас придумывать красивый ответ, чтобы тебе стало спокойно. Но сегодня Лика была в моей комнате. Она меня целовала. А я не смог её трахнуть.

Щёки Геры вспыхивают ещё ярче, но она не отводит взгляда.

— Не потому, что физически не смог, — добавляю я. — Потому что не захотел. После тебя — не захотел.

Она молчит.

Мне и самому не особенно нравится слышать это вслух. Несколько дней я какого-то хуя не трахался, хотя желающих вокруг меньше не стало. Сегодня получил от Геры всё, о чём фантазировал с момента появления серых шорт, привёл домой Лику — и обнаружил, что привычная, удобная, охуительно устроенная жизнь больше не работает как раньше.

Не сломалась.

Просто впервые дала сбой именно там, где я был уверен в себе больше всего.

— И что это значит? — тихо спрашивает Гера.

— Пока только то, что я сказал. Сегодня я не захотел другую женщину.

— Но завтра можешь захотеть.

Не обвинение. Обычная осторожность человека, который уже пытается понять, насколько сильно ему будет больно.

— Могу, — отвечаю честно. — А могу не захотеть. Завтра ещё не наступило. Я говорю тебе про сейчас.

Гера смотрит на меня долго. Потом кивает, словно получила результаты очень важного обследования и пока не решила, хорошие они или всё-таки опасные.

— Мне достаточно, — говорит она.

Врёт.

Во лжи котёнок тоже не специалист: слишком ровно держит спину, слишком тщательно выговаривает каждое слово и смотрит прямо на меня, потому что боится первой опустить глаза.

Ей нихуя не достаточно.

Но она не просит больше, чем я могу дать, а я не придумываю обещание, которое завтра придётся забрать.

Лика ушла.

Я стою на кухне перед Герой и впервые не хочу никакой другой женщины.

Для одного вечера это и так дохуя.

Гера

— Мне достаточно, — говорю я и сразу понимаю, что соврала.

Слово остаётся на кухне между мокрой кружкой и ладонью Косты, перекрывшей воду. Он смотрит внимательно и не спорит. Кажется, тоже услышал всё, чего я не сказала.

Не обещает.

Именно это я в нём уважаю сильнее всего и сейчас почти ненавижу.

Ухожу в комнату. Закрываю дверь, переодеваюсь для сна и долго складываю на стул одежду, которую можно было просто бросить. Из соседней комнаты не доносится ни Ликиного голоса, ни шагов. Она ушла. Коста не стал с ней спать.

От этой мысли внутри становится легко.

Потом стыдно за лёгкость.

Потом я вспоминаю закрытую раздевалку, его пальцы в моих волосах и короткое мгновение после, когда самый громкий мужчина в больнице действительно не смог ничего сказать.

Стыд отступает первым.

Утром Коста ведёт себя обычно.

То есть занимает половину кухни, варит кофе и ругается на тостер:

— Прибор с одной функцией не имеет права выполнять её настолько хуёво.

На нём тёмные брюки и футболка, волосы ещё влажные после душа. Он беззастенчиво красив. Настолько, что это уже не внешность, а нарушение общественного порядка.

Я вхожу и останавливаюсь у двери.

Вчера я узнала, как звучит Коста, когда ему слишком хорошо.

Сегодня нужно сесть за стол и съесть творог.

Человеческая психика совершенно не подготовлена к совместному проживанию после такого.

— Доброе утро, котёнок. Ты сейчас либо вспоминаешь раздевалку, либо пытаешься определить степень прожарки тоста на расстоянии. Судя по цвету лица — раздевалка.

— Я думала о завтраке.

— Тогда у тебя очень сексуальные отношения с творогом.

Сажусь. Коста ставит передо мной чашку, потом тарелку с горячим тостом. Не упоминает Лику. Не говорит, что она ушла из-за меня. Не пытается сделать из своего отказа подарок, за который я должна быть благодарна.

Просто садится напротив и смотрит, как я ем.

Это почему-то интимнее, чем если бы он снова начал рассказывать, что хотел бы сделать со мной на этом столе.

Я невольно смотрю на столешницу.

Коста прослеживает мой взгляд, медленно проводит ладонью по краю стола и улыбается.

— Стол, кстати, всё ещё свободен вечером. У него хорошая высота, крепкие ножки и очень плохая репутация в моей голове.

Я роняю ложку в творог.

Коста улыбается.

Мир возвращается на место. Только теперь я знаю, как заставить его замолчать, и это маленькое тайное знание греет изнутри весь день.

Мы почти не встречаемся в больнице. Его вызывают в операционную, я ухожу в отделение, потом на консультации. Один раз вижу Косту в конце коридора. Он разговаривает с родственником пациента, наклонив голову и убрав из голоса обычную громкость. Потом замечает меня.

Взгляд проходит по лицу, задерживается на губах и опускается ниже.

Никто вокруг не замечает.

Я чувствую его взгляд под халатом кожей.

Вечером возвращаюсь первой, принимаю душ и долго стою перед открытым шкафом. Мне хочется надеть что-нибудь красивое. У меня нет ничего, что я сама назвала бы красивым для такого случая. Есть удобное, чистое, мягкое и одна блузка, которую мама заставила купить для собеседований.

Выбираю большую светлую футболку и домашние брюки.

Если сегодня что-то произойдёт, я не хочу начинать с женщины, которой не являюсь.

Коста приходит позже. По звуку входной двери я уже умею отличать его от соседей: два быстрых поворота ключа, короткий удар обуви о тумбу — и квартира сразу заполняется им.

— Чудо, ты дома?

— На кухне.

Он появляется в дверях, снимая часы. Взгляд на секунду становится тем самым — тяжёлым, тёплым, совсем не рабочим. Потом Коста замечает две тарелки на