Краткая история глупости - Стюарт Джеффрис

Но для того, чтобы быть открытым к этому, требуется немало размышлений, в том числе и о том, что мы считаем инвалидностью, а что – способностью, что есть милая причуда, а что – желательная черта, что есть неразумие, а что – мудрость, и, в конечном счете, что такое глупость, а что – разум. Запутывающее, но полезное предположение упомянутых нейроотличных писателей и мыслителей заключается в том, что границы между этими парами не обязательно проходят там, где их установило общество. Тесты на IQ и консервативные методы приема на работу могут прочертить границы глубже, но это сопряжено со значительными затратами. Возможно, на самом деле нет никакой линии, а есть лишь расплывчатая граница между глупостью и интеллектом, так же как в некоторых случаях может не быть обоснованного способа определить, форму чего представляет собой глупость – безумия или инвалидности. Безусловно, как мы увидим, глупость и неразумие в истории временами считались синонимами; в других же случаях глупость рассматривалась как равносильный инвалидности когнитивный недостаток, который посредством жестокой политики контроля размножения следует искоренить в человеческом обществе.

В парадоксе «Сорит» куча песка уменьшается на одну песчинку за раз. Когда она перестает быть кучей? Можно утверждать, что нет точного момента, когда изъятие одной песчинки из кучи песка превращает ее в нечто, отличное от кучи. Возможно, глупость – это аналогичное расплывчатое понятие, которое мы парадоксальным образом превращаем в точное, ложно навязывая ей строгие характеристики. Например, мы используем тесты на IQ, чтобы четко и, возможно, глупо разграничивать умных и неумных; не нанимая людей с дислексией, кадровые агентства отделяют тех, кого они считают умными и пригодными для работы, от остальных. Оба способа навязывают расплывчатому понятию резко нормативный характер, который может иметь и, как мы увидим позже, действительно имеет катастрофические последствия для процветания человечества. Обе эти практики, безусловно, были разработаны для того, чтобы помочь обществу функционировать лучше, но на самом деле могут лишь способствовать его стагнации или, по крайней мере, функционированию на субоптимальном уровне. Что ж, это и правда глупо.

Более двух тысячелетий назад импульсивный юноша по имени Херефонт отправился в авантюрное путешествие. Он проделал путь примерно в 250 миль от Афин до расщелины в Дельфах, до места, которое греки называли Омфалосом, или Пупом Мира. Херефонт хотел задать простой вопрос мудрому человеку, сидящему на треножнике над расщелиной, – этим человеком была женщина, которая, скорее всего, находилась под воздействием галлюциногенов, изменяющих сознание.

Сегодня Омфалос удобно расположен недалеко от дороги EO 48, но ее в 440 году до н. э. еще не было. Херефонту пришлось подниматься в предгорья, омываться святой водой из Кастальского источника, а затем, прибыв в Дельфы, пройти по Священной дороге, среди величественных статуй, росписей и храмов, созданных благодарными клиентами оракула. Среди этих сокровищ были 12-метровая колонна, увенчанная колоссальным сфинксом, храм, построенный афинянами в ознаменование победы в Марафонской битве, и золотой лев, стоящий на задних лапах, на 117 слитках белого золота.

Возможно, в конце Священной дороги Херефонт остановился перед храмом Аполлона, чтобы вникнуть в смысл назидательных изречений, высеченных на его стенах, а именно: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры». Затем он вошел внутрь. Скорее всего, в нос ему ударил запах жареного мяса от совершавшихся неподалеку жертвоприношений, а в ушах зазвенела болтовня паломников, пришедших туда в поисках ответов на важные вопросы, будет ли неурожай, окажется ли счастливым брак или получится ли выиграть битву. Были опубликованы гекзаметры с путаными и загадочными жреческими пророчествами, которые были плодом enthousiasma, божественного вдохновения, например, вот это, приведенное Павсанием:

Всё это кажется не особо полезным для государственных чиновников, стремящихся предотвратить бедствия и нехватку продовольствия.

Затем Херефонт прошел к adyton, внутреннему святилищу храма, где крестьянка, якобы избранная за безупречную жизнь (что бы это ни значило), в одиночестве сидела на треножнике над расщелиной, впитывая поднимающиеся оттуда испарения. Ее звали Пифия, хотя это, скорее всего, было официальным названием ее должности. Пост оракула в Дельфах занимало несколько женщин. Они были представительницами бога Аполлона, пророчицами или сивиллами. Были ли они вдохновлены божеством, находились ли в состоянии опьянения от изменяющих сознание газов – или и то и другое, – остается неясным.

Недавно геологи предположили, что пары´ из расщелины представляли собой галлюциногенные углеводороды, такие как этан или этилен. Древние источники утверждали, что пророческий транс жрицы вызывали пары от сжигаемых листьев священного лавра (возможно, то была конопля) или газ, выделяемый разлагающимся трупом змея Пифона, которого Аполлон убил и бросил в яму, хотя последнее кажется надуманным. Только идиоты верят, будто пары´ жареной змеи обладают галлюциногенными свойствами.

В любом случае Херефонт – вероятно, вспотевший после путешествия, ослепленный сокровищами и прочим великолепием, которое он только что увидел, полный благоговения перед святыней, куда он только что вошел, и, как можно предположить, начинающий слегка галлюцинировать, – задал вопрос о Сократе, который хранил в сердце с самых Афин: «Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее»[45].

Что бы вы ни думали об этом суждении, оно, безусловно, куда прямолинейнее, чем ее загадочные предупреждения о надвигающемся неурожае.

Затем, насколько нам известно, Херефонт вернулся в Афины, чтобы сообщить своему другу и наставнику благую весть, после чего навсегда исчезнуть из анналов истории. Сократ, однако, не обрадовался, узнав, что он наименее глупый из смертных, но был озадачен. Спустя время, в 399 году до н. э., когда примерно 500 афинских мужчин судили его по обвинению в нечестии и развращении афинской молодежи, он произнес: «Что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех?»[46]

По крайней мере, именно такие слова Платон вкладывает в уста Сократа, говорящего неудачную речь в свою защиту. Сократ задает хороший вопрос: в конце концов, суд над ним состоялся в позднем бронзовом веке, задолго до появления шкалы интеллекта Стэнфорд – Бине или любого