Краткая история глупости - Стюарт Джеффрис

Всё это относится к рассматриваемому нами определению глупости, поскольку то, что нейротипичная норма воспринимает как вполне разумное и логичное, с другой точки зрения выглядит совершенно нелепым. Если мы хотим определить глупость таким образом, чтобы это отражало не только необходимые и достаточные условия этого термина, но и то, как он используется в нормативном контексте, а иногда и для злоупотребления или стигматизации, нам необходимо признать: будет ли что-то считаться глупым или разумным, в значительной степени зависит от точки зрения человека. Нейроотличному человеку, например, с диагнозом «замедленная обработка слуховой информации», может потребоваться некоторое время, чтобы усвоить сказанное кем-то, но это не означает, что он тупой, недалекий или глупый. Человек с инвалидностью может обладать интеллектуальными способностями и умениями, о которых нейротипичные авторитетные лица в их ограниченных когнитивных возможностях едва ли мечтают. «У людей с аутизмом бывает, к примеру, феноменальная память на факты, они часто обладают высоким интеллектом, который не отражается в результатах вербальных тестов на IQ, и способны длительное время концентрироваться на задачах, использующих их природный дар обнаруживать ошибки в зрительных образах», – пишет редактор Wired Стив Силберман в статье «Нейроразнообразие меняет традиционное представление о человеческом мозге». «По меркам людей с аутизмом, „нормальный“ человеческий мозг легко отвлекается, чрезмерно социально ориентирован и страдает от дефицита внимания к деталям»[38].

Это не просто семантическая проблема, а практическая; она имеет последствия для процветания или деградации человеческого общества. Насколько же безрассудно со стороны традиционного общества допускать высокий уровень безработицы среди нейроотличных людей или маргинализировать их на рабочих местах, которые не позволяют использовать их потенциальные сверхспособности. «Одна из причин, – пишет Силберман, – в силу которых подавляющее большинство взрослых с аутизмом – это хронически безработные или частично занятые, которые вынуждены выполнять работу, создающую иллюзию деятельности, например, сбор брелоков в специализированных мастерских, заключается в том, что сотрудники отдела кадров неохотно нанимают работников, выглядящих, ведущих себя или общающихся непривычным для нейротипичных людей образом – скажем, используя клавиатуру и программы для преобразования текста в речь, а не болтая возле кулера».

Но такая неохота – неразумие, даже глупость. Силберман утверждает, что нейроотличные люди уже внесли огромный вклад в человеческое общество благодаря блестящим способностям, не свойственным нейротипичным людям. Рассмотрим, например, трех гениев с дислексией: Карвер Мид был отцом сверхбольших интегральных схем; Уильям Дрейер разработал один из первых секвенаторов белков; а Герман Холлерит, изобретатель машины для обработки и сортировки перфокарт, способствовавшей началу эпохи вычислительной техники, в детстве выпрыгнул из окна школы, чтобы пропустить урок правописания.

Силберман дает умный совет для тех, кому трудно понять ценность нейроотличного интеллекта. Примечательно, что он облекает его в компьютерную метафору. «Один из способов понять нейроразнообразие – помнить, что, если на ПК не установлена Windows, это не значит, что он сломан. Не все особенности нетипичных для человека операционных систем – ошибки». Следствие этого заключается в том, что различные формы интеллекта следует приветствовать (а различные формы глупости, соответственно, искоренять), при этом социальные нормы иногда могут быть бесполезными ограничениями. То, что один считает инвалидностью, требующей медицинской помощи, другой может воспринять как признак интеллекта. «Попытка сделать кого-то „нормальным“ не всегда оказывается лучшим способом улучшить его жизнь», – говорит Ари Неман, американский активист по защите прав людей с инвалидностью и соучредитель Сети самозащиты аутичных людей[39].

Это особенно глупо, если учесть, что некоторые нейроотличные люди (в частности, те, у кого так называемый высокофункциональный аутизм) не только лучше общаются с помощью компьютерных устройств, чем лицом к лицу, но и преуспевают в онлайн-среде и в работе, связанной с высокими технологиями, – зачастую даже в большей степени, чем их нейротипичные сверстники. Харви Блюм доказывал в новаторской статье «Нейроразнообразие: о неврологических основах гик-культуры» (1998), что нейротипичность – это лишь одна из форм организации мозговой деятельности, и, возможно, даже худшая. «В современных когнитивных исследованиях, – пишет Блюм, – распространено предположение, что человеческий мозг – самый сложный во всей известной Вселенной кусок вещества в два с половиной фунта весом. Из этого аргумента следует, что, поскольку в мозге происходит так много всего, случайные сбои неизбежны: отсюда аутизм и другие отклонения от неврологической нормы». Но это, по его словам, глупо. «Кто может сказать, какая форма организации мозговой деятельности окажется лучшей в любой конкретный момент?» Кибернетика и компьютерная культура, например, могут способствовать формированию своего рода аутистического образа мышления[40].

Однако традиционно работодатели отдавали предпочтение лишь одному типу личности. В США, по оценкам Стэнфордского проекта по вопросам разнообразия, в 2019 году 80 % людей с аутизмом были безработными или работали неполный рабочий день, что, казалось бы, абсурдно, поскольку многие из них обладают нераскрытым потенциалом. И действительно, этот потенциал всё чаще признают компании, которые меняют практику найма, чтобы учитывать потребности нейроотличных людей. Microsoft, например, с 2012 года целенаправленно работал с нейроотличными людьми, изменив ранее жесткий процесс собеседования. Многие из нормативных действий, требуемых на собеседовании – зрительный контакт, крепкое рукопожатие и умение «продать» себя, – могут вызывать трудности у людей с аутизмом. Как отмечала в 2019 году Гвен Моран в журнале Fortune, «люди с аутизмом, тревожными расстройствами и некоторыми другими когнитивными особенностями могут испытывать трудности, сталкиваясь с интенсивными процессами собеседований, которые длятся неделями и иногда включают четыре или пять интервью за один день»[41].

В ходе работы над книгой 2015 года «Нейроплемена: наследие аутизма и будущее нейроразнообразия»[42] Стив Силберман обнаружил, что некоторые работодатели меняют процессы найма, чтобы учитывать потребности нейроразнообразных кандидатов. Одна компания, по его словам, даже предлагала кандидатам собирать объекты из конструктора Lego вместо того, чтобы объяснять, какими хорошими сотрудниками они будут. Это могло не иметь отношения к доброте, но всегда было хорошим бизнесом: на рынке труда, где наблюдается дефицит кадров, компании прагматично ищут новые таланты. Или, как гласил заголовок статьи Гвен Моран в Forbes за 2019 год, «поскольку найти работников становится всё сложнее, Microsoft и Goldman Sachs надеются, что нейроразнообразные таланты станут этим недостающим звеном».

Возможно, как утверждает Силберман, существует параллель между биологическим разнообразием и нейроразнообразием: «В лесах и приливных лужах ценность биологического разнообразия заключается в устойчивости: способности противостоять меняющимся условиям и сопротивляться нападениям хищников. В мире, меняющемся быстрее, чем когда-либо, признание и развитие нейроразнообразия – лучший шанс цивилизации на процветание в неопределенном будущем»[43]. И со стороны человеческого общества было бы глупо упускать подобный