Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Давно прошли дни, когда Троцкий утверждал, что советская система государственного управления превосходит буржуазный парламентаризм, так как при ней избиратели имеют, помимо прочего, и право переизбирать своих представителей в любой момент, а не только периодически во время выборов, и что это дает Советам возможность немедленно и точно отражать все изменения народных настроений, тогда как на это не способен ни один парламент. Теперь его символ веры в пролетарскую демократию звучал просто уточняющей оговоркой. Значение имело лишь «историческое первородство партии» и осознание его партией как «необходимой спайки». В смягченных, но достаточно красноречивых выражениях Троцкий превозносил коллективную солидарность правящей группы перед лицом враждебной или равнодушной страны.

Ленин не хотел заявлять во всеуслышание о расколе между диктатурой и пролетарской демократией. Он тоже понимал, что правительство и партия вступили в конфликт с народом, но опасался, что политика Троцкого сделает этот конфликт вечным. Партии пришлось навязать свою волю профсоюзам, сместить непокорных руководителей, сломить или обойти народное сопротивление и воспрепятствовать свободному формированию общественного мнения внутри Советов. Только так, утверждал Ленин, можно было спасти революцию. Но он рассчитывал, что эти меры дадут правительству передышку — вся его политика превратилась в борьбу за передышку, — во время которой партия сможет взять новый курс, немного восстановить силы страны, облегчить положение рабочего класса и снова привлечь его на сторону большевизма. После этого диктатуру можно будет постепенно преобразовать в пролетарскую демократию. Если такова цель, и Троцкий с этим соглашался, тогда партия должна немедленно подтвердить идею демократии и не предпринимать огульных мер, свидетельствующих об отказе от нее. Несмотря на то что, по словам Ленина, государство часто прибегало к принуждению, принуждение должно быть его последним средством, а первым — убеждение. Поэтому профсоюзы нельзя превратить в придаток государства. Они должны сохранить часть самостоятельности, они должны выступать от имени рабочих, и если будет нужно, то и против правительства, они должны стать не казармами, а школами коммунизма. Руководителя — а именно с точки зрения руководства Троцкий смотрел на вопрос — могут раздражать требования профсоюзов; в отдельных вопросах он может занимать прямо противоположную позицию; но в итоге такое положение, когда он испытывает неудобство и подвергается настоящему давлению и влиянию со стороны общества, нормально. Бесполезно уговаривать рабочих не сопротивляться рабочему государству. Государство — абстракция. В действительности, указывал Ленин, правительство должно было учитывать интересы как рабочих, так и крестьян, и на его работу плохо повлияла неразбериха, сильные бюрократические искажения и произвол власти. Следовательно, рабочий класс должен отстаивать свои интересы, хотя и проявляя сдержанность, и добиваться от администрации выполнения своих требований. По Ленину, государство должно давать простор различным интересам и влияниям. Государство Троцкого было безоговорочно монолитным.

Десятый съезд подавляющим большинством проголосовал за резолюции Ленина. Большевизм успел отойти от пролетарской демократии, но еще не был готов к альтернативе — монолитному государству.

Пока проходил съезд, в морской крепости Кронштадта случилось самое странное из всех российских восстаний, которое, по словам Ленина, как вспышка молнии осветило действительность.

Мятежники, матросы-краснофлотцы, выступили под предводительством анархистов. С конца февраля они проявляли крайнее беспокойство. Неподалеку, в Петрограде, шли забастовки, и Кронштадт будоражили слухи о предполагаемых стычках между петроградскими рабочими и войсками. Экипажи военных кораблей охватила политическая лихорадка, напоминавшая возбуждение 1917 года. На митингах принимались резолюции с требованием свободы для рабочих, новой раздачи земли крестьянам и свободных выборов в Советы. Среди лозунгов начал доминировать призыв к третьей революции, которая должна сбросить большевиков и установить советскую демократию. Калинин, председатель Советской республики, решительно выступил в Кронштадте, назвав матросов «вероломными и безответственными», и потребовал от них повиновения. Отправленную в Петроград делегацию матросов в городе арестовали.

Вскоре клич «Долой большевистскую тиранию!» прозвучал по всему Кронштадту. Местных большевистских комиссаров сместили и арестовали. Командование взял на себя анархистский комитет, и под воодушевленные крики матросов над Кронштадтом взвился флаг мятежа. «Героический и благородный Кронштадт, — пишет историк восстания, анархист Александр Беркман, — мечтал об освобождении России... Четкой программы он не сформулировал. Лозунгами были свобода и братство всех людей мира. Третья революция виделась как постепенный переход к окончательному освобождению, а свободные выборы в независимые Советы как первый шаг в эту сторону. Конечно, Советы должны быть независимыми от любой политической партии — свободно выражать волю и интересы народа».

Большевики осудили кронштадтских матросов как контрреволюционных мятежников под предводительством белого генерала. Обвинение, по всей видимости, не имело оснований. Большевики так долго боролись с мятежами, которые вспыхивали один за другим и неизменно с подачи или при поддержке Белой гвардии, что не могли поверить в непричастность белогвардейцев к восстанию. Незадолго до того белоэмигрантская пресса действительно делала туманные намеки на беспорядки в Кронштадте, и это придало подозрению некоторое правдоподобие. Политбюро сначала склонялось к переговорам, но в конце концов решило подавить мятеж. Оно не могло смириться с неповиновением на флоте и опасалось, что мятеж, хотя и не имеет шансов перерасти в революцию, усугубит всеобщий хаос. Даже после разгрома Белой гвардии многочисленные шайки мятежников и мародеров рыскали по стране от побережья Северного Ледовитого океана до Каспийского моря, грабя и разоряя население, убивая представителей власти. Банды голодных волжских крестьян с призывом к новой революции наводнили Саратовскую губернию, и позже в том же году Тухачевскому пришлось отправить на их усмирение двадцать семь стрелковых дивизий⁴⁰⁴. При таких беспорядках в стране снисходительность по отношению к Кронштадтскому мятежу была бы обязательно воспринята как признак слабости и только ухудшила бы ситуацию.

5 марта Троцкий прибыл в Петроград и потребовал от повстанцев безоговорочной капитуляции. «Только безусловно сдавшиеся могут рассчитывать на милость Советской Республики, — заявил он. — Одновременно мною отдается распоряжение подготовить все для разгрома мятежа и мятежников вооруженной рукой... Настоящее предупреждение является последним»⁴⁰⁵. Какая ирония судьбы, что Троцкому выпало сказать эти слова матросам.

Ведь это был его Кронштадт, тот Кронштадт, который он звал «гордостью и славой революции». Сколько раз он выступал там в горячие дни 1917 года! Сколько раз моряки поднимали его на своих плечах и шумно приветствовали как друга и вождя! Как преданно они шли за ним в Таврический дворец, в его тюремную камеру в Крестах, к стенам Казани, всегда прислушиваясь к его советам, почти слепо следуя его приказам! Сколько тревог