Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Достаточно. Промтех не умеет заканчивать фразы, они всегда оставляют хвост, чтобы ты договорил и попался. Эта договаривала с удовольствием. И мелом от неё не пахло, сквозь щели амбразуры тянуло озоном и чем-то морозным, но не графитом.

— Руки покажите. Ладонями вверх.

Из складок платья поднялись две кисти. Пальцы длинные, из прозрачного стекла, с мелкими пузырьками внутри, как в дешёвых ёлочных шарах. Ногтей не было в человеческом смысле, были просто острые грани. Земли под ними не было, потому что земле там было негде держаться. И никаких пуговиц она в лоток не положила, лоток был пуст, только чашка.

Значит, не Особняк.

Независимая, блуждающий эстет без аффилиации. Я поставил галочку в голове и перешёл к шагу третьему, и вот тут, как и в прошлый раз, упёрся.

Третий глаз. Правило старое, из первых дней: любой гость с запросом приюта обязан показать лоб, и если на лбу есть что-то лишнее, засовы не трогать, что бы оно ни говорило. Под правилом стояло одно слово, подчёркнутое дважды, и это слово было «смерть».

Я достал мультитул, выщелкнул фонарик и направил луч в амбразуру, туда, где у неё должен быть лоб.

Свет ударил в мозаику и рассыпался. Сотни зайчиков брызнули во все стороны, по козырьку, по туману, по моему собственному лицу, и в каждом осколке горел мой зрачок. Испуганный, с расширенной чёрной дырой посередине.

В прошлый раз было то же самое, но тогда у неё хотя бы было подобие лба, выпуклая область, которую можно было назвать лбом условно. Сейчас грани ходили свободно, и лба не существовало как понятия.

— Так не пойдёт, — сказал я и выключил фонарь. — Зафиксируйте. э-э-э, плоскость?

— Что?

— Мне нужен чистый сектор над глазами, чтобы я мог посветить и увидеть, есть там что-то или нет. По регламенту. Иначе я засовы не сдвину, и вы будете стоять под козырьком до утра в компании бесформенных.

Она издала звук. Мелодичный, короткий, словно по бокалу щёлкнули ногтем, и в этом звоне я расслышал что-то вроде «мальчишка».

Потом грани на её голове пришли в движение. Они сходились, подтягивались друг к другу, щёлкали краями, и за несколько секунд над местом, где у неё угадывалась переносица, собралась единая пластина. Овальная, гладкая, старого зеркального стекла с ртутной амальгамой, той, что темнеет по краям и даёт отражение чуть желтее настоящего.

Я снова включил фонарь. Теперь свет не дробился и лёг на стекло ровным пятном, и в пятне отражалась амбразура, решётка и моё лицо, одно.

Стекло её лба было в трещинах. Не в сколах, а в тончайшей паутине, которая покрывала всю поверхность, как кракелюр на старой картине. Вековой, слежавшийся. Ни одного шва. Ни одного скрытого разреза, который мог бы разойтись в глаз. Ничего, кроме трещин и моего отражения, покрытого теми же трещинами.

— Проверка пройдена, — сказал я и убрал лупу. — Отойдите от двери на шаг. Открываю.

Фина за спиной вцепилась сильнее. Я положил руку назад, нашёл её запястье и сжал.

— Ты за мной, — сказал я, не оборачиваясь. — Она тебя не тронет, пока ты инвентарь. А ты инвентарь, пока я кассир. Поняла?

Пальцы на жилетке чуть ослабли.

Засовы я отодвигал в обратном порядке, нижний, средний, верхний. Дверь открылась сама, от сквозняка, и в зал вошёл холод.

Не уличный, сырой. Другой. Так пахнет оконное стекло зимой, когда на него дохнёшь и оно сразу выстынет обратно. Озон, едкий металл амальгамы, а под этим, если принюхаться, пудра. Старая, театральная, слежавшаяся в коробке, и ещё пыль. Бархатная, кулисная, столетняя, та, которую никогда не выбивают, потому что бархат от этого рвётся.

Она переступила порог. Шлейф пополз следом по линолеуму, и звук был точно такой, как если волочь по полу мешок с битыми бутылками, только тише и музыкальнее.

В пивном холодильнике отозвались бутылки. Сначала одна, тонко, потом все. Они звенели в ритм её шагам, и звон был такой чистый, что у меня заныли зубы.

— Опа, — сказал Толик. Он сказал это тихо, и это было удивительнее всего. — Посуда на ножках пожаловала. Денчик. Денчик, ты это. Ты её шваброй не вздумай. Она ж фамильная. Мы за такую не расплатимся, нас с тобой на органы пустят, и это ещё в лучшем случае.

Стеклянная даже не повернула к нему головы. Только где-то в районе плеча одна грань на секунду стала матовой, как от брезгливости.

Лера отступила к стене. Я видел это краем глаза: она шла назад медленно, не отрывая взгляда от гостьи, и кулон на её груди… дрожал. Мелко, быстро, как телефон на вибрации, и Лера зажала его в кулаке, но дрожь шла дальше, по цепочке, по руке.

— Ультразвук, — сказала она одними губами. Я, кажется, прочитал это, а не услышал.

Гостья остановилась в полутора метрах от кассы. Не ближе. Черту прилавка она соблюдала с той же точностью, с которой ставила точку в конце фразы. В гранях у неё на груди, на руках, на том, что было головой, калейдоскопом дробился монитор терминала, и в каждом осколке мигали красные цифры. Я мог прочесть их, не оборачиваясь, они были везде. Четыре пятьдесят две. Четыре пятьдесят одна.

Левый бок кольнуло. Фантомно, холодом, в том месте, где Фина держала ладонь десять минут назад.

Я вернулся за прилавок. Фина шла со мной, не отпуская жилетку, и встала за мной так, чтобы её не было видно вовсе. Я встал в полный рост, положил ладони на столешницу и включил голос, которым встречаю всех.

— Добро пожаловать в «Продукты 24». Ночной приют до рассвета. Чайник на складе, кипяток бесплатно, чипсы не трогать, на них учёт. В прошлый раз, мадам, вы ушли с восходом, так и не представившись. Для приюта по новым правилам мне нужно имя. Любое, но то, на которое вы отзываетесь.

На самом деле имя было не нужно и никаких новых правил не было, но… я всё же хотел его узнать.

Она склонила голову. Пластина на лбу уже разошлась обратно на грани, и грани текли, и в них я опять видел себя с разных сторон. Из её груди вышел звук: одна