Без страха и упрёка 7 - Андрей Борисович Земляной

class="p1">Барух не верил, что двадцатичетырёхлетний генерал самостоятельно определяет стратегию огромного государства. Каким бы талантливым он ни был, подобные решения принимались в Кремле, и прежде всего Сталиным. Но Штурмин оказался исключительно удачным инструментом реализации этой стратегии. Он или находил, или служил прикрытием для решений, которые старые аппаратчики либо не замечали, либо считали невозможными, добивался их утверждения, обеспечивал ресурсами и передавал исполнение другим. Причём совершенно не стремился присвоить результаты.

И именно это делало его особенно опасным. С обычным карьеристом можно договориться, тщеславного купить почестями, жадного — деньгами, а человека, которому совершенно безразличны личные награды и имеющего практически неограниченный доступ к главе государства, невозможно загнать в привычные рамки.

Хотя, если разобраться, проблема заключалась вовсе не в Штурмине. Убери его завтра, и большая часть запущенных процессов продолжится самостоятельно. Строились новые заводы, расширялась международная торговля, возвращались к мирной жизни миллионы советских военнослужащих, а иностранные специалисты, получившие выгодные контракты, уже работали в России. Машина набирала обороты, и остановить её уничтожением одного человека становилось невозможно.

На азиатском направлении положение выглядело немногим лучше. Китайская гражданская война постепенно склонялась в пользу Мао, а захват коммунистами Формозы[1] уничтожил надежды сохранить остров в качестве убежища для Гоминьдана и постоянного американского плацдарма у китайского побережья. Националисты теперь стекались в Гонконг, создавая британцам проблемы, которые ещё недавно Вашингтон намеревался решать за счёт китайской территории. При этом огромный Китай постепенно превращался в перспективный рынок для германских, японских и советских товаров, а американские поставки всё больше приобретали характер расходов на поддержание проигрывающей стороны.

Положение самой Америки тоже не внушало оптимизма. Военные заказы сокращались, миллионы демобилизованных возвращались к гражданской жизни, предприятия требовали новых рынков, а европейские государства, обещавшие стать крупнейшими покупателями американской продукции, не имели денег даже на восстановление собственной инфраструктуры. Германия и Япония оказались вне американской системы, Британия постепенно выходила из финансовой зависимости, и вместо огромного послевоенного рынка Соединённые Штаты получали расходы на содержание гарнизонов и кредитование разорённых союзников.

И всё же самым серьёзным поводом для размышлений оставалась атомная бомба. Испытания прошли успешно, и теперь Америка располагала оружием, способным изменить характер войны одним движением. Некоторые политики уже предлагали использовать это обстоятельство для предъявления Москве политических требований, но Барух относился к подобным идеям с крайней осторожностью. Атомная монополия могла дать преимущество в переговорах, но никак не гарантировала экономического господства, тем более что русские наверняка работали над собственным оружием.

Кроме того, угроза применения бомбы не могла заставить британского промышленника отказаться от выгодного контракта, японского инженера прекратить работу или немецкого предпринимателя закрыть завод. Напротив, чрезмерное давление могло окончательно объединить противников Вашингтона, которым сейчас вовсе не требовалось создавать военно-политический союз.

Барух поднялся, подошёл к окну и посмотрел на вечерний Нью-Йорк. Огромный город продолжал жить собственной жизнью. Биржи стригли баранов, банки стригли тех, кто чуть умнее, тысячи предприятий обеспечивали стадо всем необходимым для роста шерсти. Вскормленная золотом и людскими ресурсами американская машина для стрижки никуда не делась, только вот стричь практически некого.

Они исходили из того, что разорённые войной страны неизбежно встанут в американское стойло, а СССР будет вынужден выбирать между экономической зависимостью и технологическим отставанием. Но Сталин нашёл третий путь, связав промышленность нескольких великих держав взаимной выгодой, проложив дорожки через СССР. И теперь попытка изолировать Советский Союз всё чаще приводила к изоляции самих Соединённых Штатов.

Барух вернулся к столу и взял чистый лист бумаги.

Признать ошибку было тяжело, но продолжать прежнюю политику исключительно из нежелания признать поражение значило совершить ошибку ещё более серьёзную. Клуб обладал огромными возможностями, однако не мог заставить весь мировой капитал действовать себе в убыток. Если американская промышленность хотела участвовать в восстановлении Европы и торговле с СССР, ей следовало предоставить такую возможность, одновременно сохраняя контроль над собственными критически важными технологиями.

Сейчас требовалось предложить Трумэну не очередной пакет запретов, а программу возвращения американских предприятий на международные рынки, пока их окончательно не заняли конкуренты. Пересмотреть кредитную политику, сократить бесполезные военные расходы в Европе, предложить выгодные условия американским экспортёрам и попытаться включиться в возникающую систему торговли хотя бы на правах участника, если уж не удалось стать её хозяином.

Разумеется, внутри Клуба подобные предложения встретят сопротивление. Слишком многие привыкли рассматривать любой компромисс с Москвой как поражение. Но Барух прожил достаточно долго, чтобы понимать разницу между проигранной партией и проигранной войной.

Он взял карандаш и как учил его ребе в хедере, написал на листе несколько слов, собирающих в единую конструкцию все мысли.

«Мы пытались контролировать чужие провалы, но совершенно не подготовились к чужому успеху».

Некоторое время Барух рассматривал написанное, после чего подчеркнул последнюю часть фразы. Пожалуй, именно здесь и находилась главная ошибка. Они привыкли управлять миром посредством дефицита денег, оборудования, технологий и рынков, а противник создал систему, в которой всего этого становилось с каждым месяцем больше. И теперь вопрос заключался не в том, как остановить советское развитие, а в том, сумеет ли Америка сохранить собственное место в мире, который стремительно учился обходиться без неё.

Барух нажал кнопку вызова секретаря.

— Подготовьте мне подробный доклад об американских компаниях, заинтересованных в работе с Советским Союзом, Германией и Японией. Особое внимание производственному оборудованию, энергетике и транспорту. И свяжитесь с Вашингтоном. Мне нужна встреча с президентом.

Он отложил карандаш и снова посмотрел на карту, впервые за долгое время рассматривая её не как схему будущего американского господства, а как пространство, где придётся заново учиться конкурировать.

И Бернард Барух прекрасно понимал, что убедить в необходимости этого остальных членов Клуба будет значительно труднее, чем договориться с русскими.

[1] Старое европейское название острова Тайвань.

Продолжаются кровавые провокации гоминдановской военщины.

Не в силах переломить ход гражданской воины, армия Гоминьдана находит укрытие на территории Гонконга, где под прикрытием британского флага, восстанавливает силы, и совершает военные вылазки на территорию Китайской Республики, убивая мирных жителей и военнослужащих Народно-Освободительной армии Китая.

За последние недели Гоминьдан совершил более двадцати таких атак, скрываясь от преследования армии Китая на территории Гонконга.

Известия 15 июля 1945 года.

Три шифровки, поступившие за последние сутки из Лондона, Пекина и Гонконга, Лаврентий Павлович перечитал дважды, после чего достал из нижнего ящика стола карту Китая и разложил её поверх остальных бумаг. Ситуация складывалась скверная, причём настолько, что даже самые осторожные аналитики внешней разведки перестали употреблять привычные выражения вроде «обстановка склоняется к негативным сценариям».

Британцы просили Москву умерить