Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Любопытно, что самые тесные связи Троцкий поддерживал не с радикальным крылом немецкого социализма во главе с Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом и Францем Мерингом, будущими основателями коммунистической партии, а с центристами, с виду приверженцами ортодоксального марксизма, которые, по существу, вели партию к сдаче перед империалистическими амбициями Гогенцоллернов. Это было тем более странно, что немецкие радикалы ни в коей мере не походили на большевиков. В самой сути их позиция совпадала с позицией Троцкого. Они тоже защищали единство партии, тоже представляли интеллектуальную и революционную ветвь марксизма, которая противостояла имперскому реформизму, исходившему от немецких профсоюзов. Из всех фигур европейского социализма ближе всех Троцкому по происхождению, темпераменту, политической и литературной одаренности была Роза Люксембург — Сталин имел некоторые основания в 1932 году посмертно объявить ее троцкисткой. Они сошлись во взглядах на недавнем съезде в Лондоне и снова на конгрессе Интернационала в Штутгарте, где Люксембург выступала от антивоенного левого крыла. Подобно Троцкому, она отвергала общую меньшевистскую концепцию революции, но и на деятельность большевиков смотрела подозрительно. Подобно Троцкому, она хотела европеизировать российское движение, в то же время стараясь вдохнуть в немецкую партию немного русского революционного идеализма. Иногда они встречались в доме у Каутского, но держались отчужденно, может быть, из-за своего необычайного сходства. Они так близко сходились во мнениях, что им почти нечего было сказать друг другу. Страстный и искренний, но простодушный идеализм Карла Либкнехта не привлекал Троцкого, о чем Троцкий позднее сожалел. Франц Меринг, чей политический темперамент вспыхнет в Первую мировую войну, в то время с головой ушел в историко-философскую работу, довольно далекую от волновавших Троцкого вопросов.

В течение следующих семи лет, вплоть до начала Первой мировой войны, Троцкий жил в Вене. Его дом в Вене, пишет русско-американский социалист, навещавший его в австрийской столице в 1912 году, был домом бедняка, беднее, чем дома обычных рабочих. В трех комнатах на рабочей окраине скудной мебели не хватало для удобства. Он одевался слишком дешево, чтобы иметь вид «приличного» человека в глазах венского мещанина. «Зайдя к нему, я застал госпожу Троцкую за домашней работой, причем два милых светловолосых мальчугана старательно ей помогали. Единственное, что радовало глаз в их доме, это груды книг в каждом углу»¹⁴¹. Возможно, у гостя сложилось несколько преувеличенное представление о бедности семьи. Троцкие жили лучше большинства эмигрантов, хотя и очень скромно, и порой, как будет сказано ниже, действительно нуждались. На протяжении этих лет Троцкий, вспомнив свой старый псевдоним Антид Ото, состоял венским корреспондентом «Киевской мысли», популярной радикально-либеральной ежедневной газеты, и часто печатался по крайней мере в дюжине русских, немецких и бельгийских газет¹⁴². Его зажиточные родители, растившие двух дочерей от первого брака и несколько раз навестившие его за границей, наверняка иногда помогали ему деньгами. Теми двумя мальчуганами, упомянутыми американским гостем, были Лев, или Лева, старший сын Троцкого от второго брака, родившийся в 1906 году, пока Троцкий находился в тюрьме, и Сергей (Сережа), родившийся в Вене в 1908 году.

Как ни посмотри, семья вела тихую и счастливую жизнь. Революционный лев оказался преданным мужем и заботливым отцом. Стараясь помочь жене и дать ей возможность развивать свои художественные наклонности и следить за политической жизнью русской колонии, он помогал ей вести домашние дела и воспитывать детей. Позднее, когда дети пошли в школу, он регулярно помогал им делать уроки и находил время для семьи даже в горячке военных лет, после переезда в Париж. Седова же продолжила в Вене художественное образование мужа, без особого успеха начатое в Париже в 1902 году. Чета проводила много времени среди богатых художественных собраний Бергшлоссе и венских галерей. Интерес Троцкого к живописи заметно вырос: во время частых поездок в Париж, Лондон или Мюнхен он убегал с политических собраний в Лувр, галерею Тейт и другие музеи; и в его сочинениях этого периода, особенно обзорах ежегодных венских выставок, написанных для «Киевской мысли», видна не просто дилетантская оценка течений европейского искусства. Отдавая политике и журналистике лишь часть своего времени, он углубил свое и без того глубокое знакомство с французскими и русскими романами, а также немецкой поэзией, и это тоже отразилось в его литературных очерках.

Он поселился в Вене неохотно, после того как немецкая полиция отказала ему в виде на жительство в Берлине. Ему хотелось остаться на орбите немецкого социализма, а после Берлина Вена подходила для этого как нельзя лучше. Из Вены он наблюдал за столкновением немецких и славянских притязаний на Балканах. В конце правления Франца-Иосифа Вена, хотя уже с провинциальным налетом, по-прежнему оставалась одним из духовных центров Европы. В политике она гордилась австрийским марксизмом, который сломал неоспоримое господство клерикалов в самой католической из империй, в литературе — Артуром Шницлером, Петером Альтенбергом, Карлом Крауссом и другими, кто внес вклад в декадентство, сверхчувствительное, восприимчивое к вопросам секса и смерти. В живописи она сторонилась и академического консерватизма, и буржуазной вульгарности. У венской интеллигенции, в том числе ее радикальной части, не было недостатка в хорошем образовании и вкусе, хотя эти добродетели не сочетались ни с силой характера, ни с целеустремленностью. Может быть, только в психологии Вене удалось совершить в то время нечто эпохальное: в сфере психического начиналось господство грандиозных идей Фрейда. А в остальном имперский двор, парламент, редакции газет, социалистические митинги, литературные и художественные ассоциации и объединения — все отражалось в шуме и сплетнях уютных венских кафе, вечно наполненных неглупыми, остроумными и все же до странности бесполезными разговорами.

В «Моей жизни» Троцкий описывает эту обстановку с презрительной иронией. Однако его литературные труды того периода заставляют думать, что все-таки ему нравилось сдержанное возбуждение венской атмосферы. Он окунулся в общественную жизнь, подружился с австрийскими социал-демократами, посещал их клубы и собрания, писал в местные социалистические газеты, интересовался местными литературными и художественными событиями и время от времени с удовольствием сиживал в кафе. Через несколько лет, будучи уже лидером победившей революции и непримиримым врагом реформизма, он изобразил уничижительные портреты австрийских марксистских лидеров. Живя в Вене, он вовсе не нападал на них и охотно дружил с ними. Он сердечно восхищался Виктором Адлером, основателем партии, в чьем доме его встречали так же радостно, как и в берлинском доме Каутского, и для русских читателей он неоднократно писал о Викторе Адлере с симпатией и любовью. Он привязался