Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

к сыну Адлера Фрицу, мятежному юноше и любимцу партии, редактору газеты «Kampfe. Однажды Фриц убьет австрийского премьер-министра барона Штюргха, протестуя против мировой войны¹⁴³. Дружеские узы также связывали Троцкого с Рудольфом Гильфердингом, властителем дум австрийских марксистов. В то время, когда Троцкий устраивался на венской окраине, в Хюттельдорфе, Гильфердинг писал свой монументальный «Finanzkapital», фактически единственную после смерти Маркса честолюбивую попытку осовременить теорию «Капитала». (Работу Гильфердинга использовал Аенин, чтобы оправдать свою революционную политику, а сам автор стал министром финансов Веймарской республики.) Именно Гильфердинг представил Троцкого Карлу Реннеру, будущему канцлеру и президенту австрийской республики, Отто Бауэру, выдающемуся теоретику австрийского марксизма, эксперту по национальным меньшинствам и будущему министру иностранных дел, и почти всем остальным лидерам австрийского марксизма. «Это были очень образованные люди, которые в разных областях знали больше меня. Я с живейшим, можно бы сказать почтительным, вниманием слушал их первую беседу в кафе «Централь»¹⁴⁴.

Но тогда же Троцкий начал осознавать разницу между своим и австрийским марксизмом. Его австрийские товарищи были академичными, чересчур изощренными и бесхарактерными скептиками, и Троцкий чувствовал, что они воспринимают его революционный пыл с вежливо скрываемой снисходительностью. За мыслителями и вождями ему виделись «молодые австрийские политики, которые вступают в партию с твердым убеждением, что приблизительное знакомство с римским правом дает человеку неотъемлемое право руководить судьбами рабочего класса»¹⁴⁵. Но ему казалось, что в критический миг отважный дух социализма преодолеет скептицизм вождей и оппортунизм партийных чиновников, и революция, когда она наступит, увлечет за собой и австрийских марксистов, и меньшевиков. Как видно, он принимал своих друзей за революционеров, а они предпочитали думать, что в глубине души он умеренный реформист¹⁴⁶.

При дружеской поддержке Троцкий часто выступал на съездах немецких и австрийских партий как рупор русского социализма. Он стал заметной фигурой на собраниях Интернационала, где познакомился с его зачинателями: Жоресом и Гедом, Кейром Гарди и Макдональдом, Вандервельде и Турати. Его заворожила личность Жореса, как и, несмотря на реформистские взгляды основоположника, «гениальная наивность его энтузиазма», «вулканическая нравственная страсть» и «талант сосредоточенного гнева», а также ораторский гений Жореса, более классический, менее летящий, чем дар самого Троцкого, и, однако же, родственный ему. На этих собраниях, куда сходились все таланты европейского социализма, Троцкий сравнивал разные стили красноречия, отмечая, например, «изысканную законченность стиля и такую же законченность жеста» у Вандервельде, которого он позднее высмеет как посредственность, или анализируя ораторские способности Виктора Адлера, у которого «хороший внутренний голос, но не сильный, и притом голосом своим Адлер не владеет: неэкономно расточает его и под конец речи хрипит и кашляет». Но именно Жореса он слушал «на парижских народных собраниях, на международных конгрессах, в комиссиях конгрессов». «И всегда я слушал его как бы в первый раз». Он будто «обрушивал скалы, гремел, потрясал, но никогда не оглушал самого себя. Так тысячепудовый паровой молот может стереть в порошок каменную глыбу и может на десятую часть миллиметра утончить золотую пластинку»¹⁴⁷. А один раз, рисуя портрет великого француза, он сделал характерное замечание: «Правда, иной русский черноземный человек и у Жореса открывает лишь искусную техническую выучку и псевдоклассическую декламацию. Но в этой оценке сказывается только бедность нашей отечественной культуры».

Чем больше он погружался в атмосферу предвоенной Европы, тем больше угнетало его ощущение «бедности и грубости» русской культуры и тем упорнее он настаивал на том, что социализм, и только социализм, должен превратить дикого скифа в «доброго европейца». Лучше всего он выразил эту мысль со всей ее силой и слабостью в великолепном эссе о русской интеллигенции, написанном для «Киевской мысли» в 1912 году. Редактор долго колебался, прежде чем опубликовать его: даже радикальной газете статья казалась очень обидной для русского самолюбия. Поводом для статьи стала известная книга Ивана Разумника, превозносившая исключительные достоинства и историческую роль российской интеллигенции. Критикуя книгу Разумника, Троцкий развил некоторые сформулированные им раньше взгляды на русскую историю и попытался объяснить своеобразную роль русской интеллигенции в широкой исторической перспективе.

«Мы всесторонне бедны, — писал он, — накопленной тысячелетней бедностью... История вытряхнула нас из своего рукава в суровых условиях и рассеяла тонким слоем по большой равнине». Только государственный левиафан был способен защитить эту равнину от азиатского нашествия и выстоять под давлением (богатой и могущественной Европы. Стараясь прокормиться, левиафан иссушил источники питания нации, замедлил развитие общественных классов и институтов и атрофировал цивилизацию. «Гнет дворянства и клерикализма русский народ чувствовал на себе никак не менее тяжко, чем народы Запада. Но того сложного и законченного быта, который вырастал в Европе на основе сословного господства, готических кружев феодализма, этого у нас не вышло, ибо не хватило жизненных материалов — просто не по карману пришлось. Мы — нация бедная. Тысячу лет жили в низеньком бревенчатом здании, где щели мохом законопачены, — ко двору ли тут мечтать о стрельчатых арках и готических вышках?»

«Какое жалкое, — продолжал он, — историей обделенное дворянство наше! Где его замки? Где его турниры? Крестовые походы, оруженосцы, менестрели, пажи? Любовь рыцарская?» Русское дворянство было грубым, варварским, вульгарным. К тому же Россия не прошла через очистительный опыт реформации и потому не имела понятия о западной «бюргерски-человеческой личности, стремившейся к установлению более интимных отношений между собою и своим богом». В средневековом европейском городе, этой «каменной колыбели третьего сословия», выросло поразительное множество культурных типов и подготовилась целая новая эпоха. «В цехах, гильдиях, муниципалитетах, университетах с их собраниями, избраниями, процессиями, празднествами, диспутами сложились драгоценные навыки самоуправления и выросла человеческая личность, — конечно, буржуазная, но личность, а не морда, на которой любой будочник мог горох молотить». Все, что было нужно сделать третьему сословию, это зародившиеся в нем новые отношения и обычаи самоуправления перенести из корпораций на страну и государство в целом. В отличие от европейских русские города — «какие-то военно-дворянские наросты на теле всероссийской деревни» — не создали отправной точки для буржуазного развития. «Цехи были у нас при Петре насаждены полицейским путем, но из полицейских цехов не выросло ремесленно-городской культуры». Скудость буржуазно-демократических традиций дополнила примитивность традиций сословных.

Однако государство нуждалось в интеллигенции, образованной и потому европеизированной, но боялось ее: «Сперва дает ей насильственную выучку, а затем держит над ее головой высоко занесенный арапник». «Оттого те молодые элементы старых сословий, которые переставали жить одной растительной жизнью и вступали в солнечную зону европейской идеологии, так неотразимо и почти без внутренней борьбы отрывались от сословности и наследственного «благоверия».